Не успела только воспользоваться деньгами… Когда узнала, откуда сотенная, не удивилась. Не пожалела Данилу. Сказав гнусаво свое излюбленное:
— Прошвырялся, кобель! Мной побрезговал, как помойкой, теперь до гроба с параши не слезет…
В зале суда она облила Данилу грязью с ног до головы.
— Этот ворюга не только банк, он и меня обокрал! Судьбу сломал. Обманул, девчонкой когда была! Его не судить, живьем запахать надо! Сколько девок он избабил? Небось сам со счету сбился! С детства кобелем родился.
— Мы не за то его судим! — оборвал Катьку судья.
И бросил вполголоса: — Вспомнила грехи детства! Нашла, где каяться…
В суде никто не поверил, что Шик один сумел убить двоих охранников банка, вынести миллион. И за два дня потратить восемьсот тысяч рублей. Но ни суд, ни прокуратура не сумели добиться других показаний от Данилы. Само следствие не вышло на след «малины» и не смогло найти ни одного кента.
Данила хорошо знал, что за групповое ограбление не только он, а все фартовые получили бы исключительную меру наказания.
Знал, что и его могут приговорить к расстрелу. «Так уж зачем тянуть за собой кентов, если не сумела достать милиция?» — думал Шик. И сидел на процессе отрешенно, изредка глядя в зал.
Наташку он увидел сразу. Она села в глубине зала суда. Слушала обвинение, сцепив зубы.
— К высшей мере наказания! — донеслось до слуха Данилы решение суда. Он увидел, как брызнули слезы из глаз Наташки, ликующую ухмылку на Катькином лице. Услышал тяжелый вздох Иннокентия.
Данилку отвели в одиночную камеру, дали полосатую одежду смертника.
Шик, переодевшись, лег на шконку.
«Вот и все. Скоро уходить. От всех разом. Даже от себя. Кенты помянут за упокой. И скоро память посеют. Катька вдогонку пожелает горячих углей под задницу. Наташка, оплакав недолго, забудет. Замуж выйдет. Может, когда-нибудь, пройдя по нашей полянке в ивняке, вспомнит летние ночи. Наши… Но появится муж, дети… Выветрит из памяти мое имя. Да и кто я ей? Приезжий… Таких скоро забывают», — думал Данила. И почему-то вспомнился дед, подобравший его, осиротевшего мальчишку, на разбитой войной дороге.
Того старика он любил неосознанно. Верил в каждое слово. Но и его убили. За мародерство.
Данила долго считал, что мародеры — это те, кто дерут морду. Кому и за что, никак не мог понять. Старик как-то сказал ему:
— Помни, Данилка, воровство — большой грех. Но неотмоленный он для того, кто толкнул на это! Не дал другого пути…
На шестой день поседевшего, исхудалого Данилу вывели из камеры.
