— Зачем пришла? Хватит паясничать! Давай уходи, коль по-человечьи проститься не умеешь. Ведь не увидимся больше. Тебе, когда одумаешься, даже извиниться будет не перед кем. Мы не встретимся никогда. Во всяком случае, я этого не захочу. Давай простимся тихо, — предложил Нине спокойно. И женщина только теперь приметила чемодан, поверила.
— Насовсем уезжаешь?
— Надолго. Может, навсегда…
— Зачем?
— Заново начну. Все сначала. Может, получится
— И далеко ли?
На север. Он велик. Нашлось и мне там место. Взяли на работу.
Завтра улетаю.
— Так быстро? А я как же?
Согласие на развод получишь. Это я гарантирую. Не держу. Не получилось… Может, с другим будешь счастлива. Дай тебе Бог! Я любил тебя без взаимности. Пусть другой не познает этого. Я был счастлив с тобой. Пусть любовь в этот раз тебя не обойдет.
- Я хотела тебя полюбить. Но не смогла. Прости. Не нужно мне ничего. Ты уезжаешь. Прожив пять лет, мы не остались даже друзьями и расстаемся чужими людьми. Судьба нас за это еще накажет, — вышла она из дома, забыв попрощаться.
А вечером следующего дня Митька уже был в Якутске.
Приехав на деляну горбун расположился в палатке так, будто жил в ней многие годы и никогда не знал лучшего.
Люди быстро привыкли к нему, ценя его незлобивость, отходчивость. Он умел растормошить любого, прогнать хандру рассмешить всех до колик в животе, до слез.
Лесорубы всегда ждали, когда к вечернему костру, на недолгий мальчишник, придет Митька Он появлялся всегда внезапно, из-за какого-нибудь дерева куста. И, скорчив рожу так, что бурундуки икать со страха начинали, вопил на всю тайгу оглашенно:
— Бугор! Эй, бугор! Когда отхожку поставим? Зверюги все мужичье отгрызли!
А ты не шастай по кустам! Нe то припутает тебя какая-нибудь лохматая вдовушка.
За своего облысевшего от блядок, примет. Что делать будешь? — хохотали мужики.
— Что с нею делать, я как-нибудь соображу. Беда в другом, как от нее потом смыться?
И до глубокой ночи рассказывал мужикам о всяких случаях из своей жизни.
— Вот я в детстве думал, что самые счастливые на свете— это богатые.
У них харчей — кладовки трещат. Об одежде не думают. Так мне казалось, покуда зеленым был. Но однажды пришел я на кладбище. Там старуха возле могилы копошилась. Вся серая, замызганная, глянуть — срам один. Юбка — латка на латке. На ногах калоши, пропахшие помойкой. Я-то к ней направился милостыню попросить, а тут своим поделился. Сели мы в ограде на скамейку возле могилы, а бабка хлеб, что я ей дал, слезами поливает.
