Авось скажет такое, за что с деляны мужики сами ее выпрут.
«Хотя эти лярвы хитрей любой змеюки. Какая сознается, что хуже ее — стервы — во всем свете нет? Разве по бухой расколется иная? По трезвой — все страдалицы, каждая — несчастна и обманута. Только развесь уши, такого наговорят, самого черта разжалобят! В слезах и соплях кого хочешь утопят», — думал Леха. И тут до его слуха поневоле начала доноситься история бабы.
Она рассказывала скупо, без жутких подробностей. Не хлюпая, не плача, без вздохов. Как об отболевшем.
Леха вначале слушал вполуха. Потом совсем проснулся. А дальше и сам не заметил, как сел к столу, к мужикам. И слушал рассказ бабы, не перебивая, не матерясь, не высмеивая.
А Фелисада говорила тихо, без надрыва. Не проклиная никого. Без ненависти и зла.
«И откуда в ней столько силы взялось, в этой кощейке, пугале таежном? Все перенесла, пережила. Неужели сильней меня, что в горе — виновных не клянет! Ведь баба! А может, брешет все?» — изумлялся Леха.
Но, глянув на Фелисаду, поверил в каждое слово.
Сам не знал почему.
Жалкая, худая, серая бабенка, вовсе не похожая на женщин, живущих в городах, она и говорила, и оживала с трудом, словно приглядывалась и решала для себя — а стоит ли жить?
Она не жаловалась, не давила на сочувствие. Она просто поделилась, ответила на вопрос.
Леха после услышанного уже ничего не говорил о поварихе. Он не замечал Фелисаду. Это было большим сдвигом, который сразу заметила вся бригада.
Он молча ел за общим столом, дольше всех не говоря поварихе спасибо.
Он ни о чем не просил, не заходил к ней в теплушку и не помогал бабе, как другие, принести воды или наколоть дров.
Но однажды увидел на раскладушке, сложенные аккуратной стопкой, все свои рубахи, майки и брюки — выстиранные и тщательно отглаженные. Рядом — постельное белье. Давно он на таком не спал.
Леха удивленно вытаращился. Ведь не просил, не намекал, не платил…
И впервые за последние годы сказал спасибо — бабе. Ох и нелегко это было сделать ему.
Полдня себя уговаривал. Но самое обидное, что Фелисада его благодарность даже не услышала.
Леха покраснел до пяток, когда через неделю увидел у себя на раскладушке выстиранные трусы и носки, а на подушке — отмытую расческу.
Фелисада не выделяла никого, ни одного не обделила вниманием. Никогда не ждала помощи.
Леха понемногу привык к тому, что его одежда и обувь всегда чистые, высушенные, крепкие. А от еды не сводит желудок в железную спираль жестокая боль.
