«Ты, эсэсовская скотина, я солдат, а не ублюдок из зондер-команды! Пропади ты пропадом!» – Такие слова хотел крикнуть Бальк унтер-офицеру с нашивкой «Вестфальский гренадер» на рукаве. Хотя тот не был эсэсовцем. И как только Бальк нашел в себе силы, чтобы крикнуть приготовленные слова, вдруг увидел, что перед ним вовсе не вестфалец из поезда, а русский старик. Старик, отец второго «партизана», душевнобольного, которого они тогда тоже поставили к березе. Но старик оказался более агрессивным, чем вестфалец. Старик целился в Балька из его же пулемета.
Каким образом в руках у того оказался Schpandeu Балька, было непонятно. И как вообще в том лесу к западу от Орши оказался его пулемет, если он его оставил во взводе, который в то время занимал оборону в трехстах километрах восточнее? Старик улыбался беззубым ртом и все выше и выше, к самой переносице, поднимал массивный раструб пулемета, второй рукой придерживая его прямо за кожух. Бальк хотел закричать, чтобы старик не стрелял, что во всем виноват вестфалец, приказавший ему занять место в шеренге расстрельной команды.
Но старик и слушать не хотел. Ствол поднялся на нужную высоту и замер. В следующее мгновение огненная струя ударила из раструба и опрокинула и Балька, и всех его товарищей, и маму, и старика Гальса, и дом в его родном городе, и все то, что он так любил с детства. Одна из пуль впилась ему прямо под глаз, но, как ни странно, только прорубила кожу и застряла в ней. Так осколки на излете впиваются в березовую кору. Пуля дергалась, как живая, видимо, пытаясь проникнуть внутрь, чтобы добить его.
Он схватил ее, сдавил и почувствовал, как скользнули пальцы, раздавившие что-то мерзкое. Бальк рывком открыл глаза и почувствовал запах раздавленного клопа. Клопы пахли преисподней. И даже хуже. В кромешной темноте от этого запаха волосы вставали дыбом. От одного только запаха. Пропади все пропадом! Господи, Господи… Он перекрестился. Рука отекла и повиновалась с трудом. Вот чем кончается на войне каждая тризна, со слезами в горле подумал Бальк.
Часы показывали уже четверть шестого, когда стены дома вздрогнули и окна зазвенели битым стеклом. Ремонтировать окно уже нечем, так что придется затыкать какой-нибудь тряпкой. Можно, к примеру, старыми ватными штанами Эрвина. Они ему уже не пригодятся. И у Буллерта не будет соблазна натянуть их на свою задницу поверх своих.
– О боже! Они все-таки начали! – вскрикнул кто-то из солдат. Кричавшего невозможно было узнать по голосу.
