Грузовик обдал его запахом выхлопных газов, теплом мотора, работавшего не меньше часа-двух, и прогрохотал мимо. Солдат, сидевший за баранкой, казалось, даже не взглянул на него, стоявшего на обочине с поднятой рукой."
"Надо закурить. И тогда первый же водитель остановится в надежде разжиться табачком, хотя бы на закруточку. Психология всех солдат всех армий и всех времен примерно одинакова. Он ловко свернул самокрутку, цокнул раз-другой «катюшей», и искра вскоре прилипла к клочку сухой пакли, которой он заткнул самокрутку.
Затянулся, и уголек мгновенно увеличился, стал ярче и тут же перекинулся на рыхлый табак. Вот и раскурил по-окопному. Солдатские он курил всегда, когда уходил на очередное задание. Постепенно втянулся и даже полюбил крепкий запах махорки, пропитывался им, как настоящий окопник. Это ведь тоже был запах родины, одна из ее примет. Щепотка табака сближала людей, делала их добрее, разговорчивее. Доверчивее. Товарищ становился еще ближе, а незнакомый человек вдруг открывался неожиданной стороной и становился на время пути или на несколько минут, пока ждала машина или повозка, роднее брата.
На фронте такое ценилось особенно. И он, разведчик, всегда это имел в виду. Потому что иногда, пока дымилась самокрутка, от иного души-говоруна можно было узнать больше необходимой информации, чем от «языка», которого попробуй еще дотащи и потом разговори под дулом пистолета. Немцы называли махорку недоброкачественным табаком, полуфабрикатом. Но этот полуфабрикат был все же приятнее их суррогата, которым в основном-то и снабжали солдат вермахта.
Махорка пахла мужицким зипуном. Поношенным и повидавшим виды. Как осенняя земля.
Радовский не ошибся. Первая же полуторка, вынырнувшая из-за поворота, съехала на обочину и затормозила. Из кабины высунулась голова водителя в старенькой, не первого срока порыжевшей шапке блином.
– Куда путь держишь, батя? – спросила голова и улыбнулась.
Водителю было лет восемнадцать. Видимо, только что попал на фронт. Такому все в новинку, все в диковинку.
С таким легче найти общий язык. Но в кабине с ним еще один, с погонами пехотного офицера. Старший лейтенант или капитан. Только бы не вздумал проверять документы, подумал Радовский и шагнул к машине.
– На фронт. Куда ж еще.
– А в тылу по какому случаю кантовался?
Сопляк, а уже блатной фени нахватался, подумал Радовский. Он еще раз взглянул на офицера, сидевшего в кабине. Тот, похоже, дремал, откинувшись на спинку сиденья.
