– Тараторин, патроны в этот раз не растеряете?
– Никак нет, увязал крепко, – улыбался Тараторин.
– Подсумок застегните.
– Он у меня застегнут.
– Проверьте оружие. Всем проверить оружие. – И он шел дальше. Солдаты расступались, и ему казалось, что им становилось чуточку легче оттого, что он, их ротный, был сейчас рядом с ними, в траншее. Легче становилось и ему рядом с ними. Запах траншеи перед атакой ему казался иным, и он его пьянил.
Казалось, что атака в своей начальной фазе, последних приготовлений, уже началась. Так оно и было. Это понимали и все его солдаты. Просто об этом не принято было говорить. О том, что уже ничего не остановить, не изменить, что чья-то пуля уже легла в канал ствола на той стороне и тоже изготовилась, помалкивали.
Гиршман еще гремел своими канистрами, заканчивая раздачу."
"– Ну что, старшина, всех причастил?
– Кажись, всех.
Только ваша пайка осталась. Давайте, товарищ старший лейтенант, и вам плесну.
– Спасибо. Не надо.
И старшина Гиршман со всей непосредственностью воскликнул:
– Да это ж никак невозможно, чтобы на трезвую голову под пули пойти! Подставляйте свою кружку!
Фельдшер Екименков быстро вытащил из вещмешка плоскую трофейную кружку. В опрокинутой канистре зашуршало. Запах спирта всегда напоминал Воронцову госпиталь, перевязку.
Так пахли свежие бинты. Так пахли халаты и косынки медсестер в тылу. Нет, косынки пахли иначе. Косынки пахли женскими ухоженными волосами, тугими теплыми косами, уложенными на затылке. Но об этом тепле и запахе сейчас лучше не думать.
Он выпил все, что ему налили. Кружка была почти полной. Кто-то протянул кусок хлеба. Может, старшина. Или, скорее всего, Екименков, у которого в вещмешке всегда было что-нибудь съестное.
Артподготовка оказалась недолгой. По Дебрикам сыграли «катюши». Потом, по всей линии перед фронтом Восьмой и Седьмой рот начали рваться тяжелые снаряды. Гвардейские минометы приземлили свои залпы кучно, накрыв деревню. А вот артиллеристы вели огонь по площадям, вразброс, вслепую. Солдаты выглядывали из траншеи и покачивали головами.
