Мы-то были уверены, что он или не понимает ничего, или вообще не слышит, а он, оказывается, все отлично слышал и понимал. И – хуже того – запомнил.
Что тут началось! Отец взревел и кинулся в нашу «детскую» вправлять Вовке мозги, мама заплакала еще громче и начала капать себе сердечные капли, бабушка заверещала, что в семье вырос изверг рода человеческого…
Вовку подвергли жесточайшему остракизму. Родители не разговаривали с ним три месяца, и, разумеется, ему ничего не разрешалось, кроме как ходить в школу и в спортивную секцию.
Никаких прогулок, никаких киношек – ничего. Я совершенно не понимал, почему он промолчал и даже не попытался защититься, оправдаться, объяснить, что все было не так, но при этом боялся, что он все-таки заговорит, и нет уверенности, что родители поверят Вальке, а не ему. И мы с сестрой начали упорно повторять Вовке, что он мерзавец и бессердечная сволочь, раз мог так высказаться о Ванечке. Не зря же говорят: если человеку сто раз сказать, что он – свинья, на сто первый раз он хрюкнет.
Мы давили на него силой своего авторитета старших брата и сестры.
Он так и не сказал родителям, как все было на самом деле. Наверное, наши профилактические меры возымели свое действие.
Однажды он все-таки сказал мне:
– Я все равно не понимаю, за что меня наказали. Ведь я же правду сказал.
– Какую правду? Ну какую правду ты сказал?
– Что, пока Ваня был жив, всем было плохо.
Всем было тяжело. И маме с папой, и бабушке, и нам. Я однажды слышал, как мама говорила бабушке, что она повеситься готова, что она больше этого не выдержит, что она не понимает, за что ее судьба так наказала, и что у нее нет сил больше терпеть эту муку. Всем стало легче, когда Ваня умер. Почему нельзя говорить такую правду? Почему за нее меня наказали?"
"Пришлось мне объяснять этому недоумку, что не всякую правду надо говорить вслух, потому что есть определенные правила, по которым люди живут, и правила эти нарушать нельзя.
Думать ты можешь все, что угодно, а вслух говорить надо только то, что правильно. А правильно – это относиться к смерти как к большому горю, даже если от этой смерти для тебя наступают хорошие последствия.
– Но это лицемерие! Это двуличие! Так нельзя! – возмутился Вовка.
– Это не двуличие, а соблюдение правил.
Больше мы к этому никогда не возвращались.
