А еще в груди что-то неприятное зашевелилось, и это что-то было очень похожее на узнавание.
Глаза у него серые — таких миллион… но вот их выражение…да и мимика всей этой холеной физиономии в целом… особенно в момент показа тюленя.
Ооооо, черт!!!!! Это же он! Северный Олень собственной персоной!
— Ау, — тихо выдала обреченный вопль приговоренного к смертной казни тюленя, и лапка сама конвульсивно пару раз дернулась, — здрасте.
Начальник хмыкнул и без тени радости произнес:
— Ну, здравствуй, Кулакова. Рад тебя видеть.
Все. Мне капец.
Глава 2
Непробиваемая! Я думал об этом на протяжении всего нашего милейшего разговора.
Просто непробиваемая. И не по причине тупости, а из-за абсолютной, непоколебимой веры в то, что она прекрасна, и весь этот огромный мир должен расцветать фиалками и пукать золотистыми фейерверками, стоит ей только появиться на горизонте.
В школе такая же была! Зазнайка!"
"Я ее троллил, причем довольно открыто, но все в пустую. Глазами хлопала, улыбалась и продолжала описывать «другого» Антона Северного.
Если честно, то пробрало, зацепило. Одно дело, когда сам себя ругаешь и любя говоришь «ай-ай-ай, плохой Антошка, плохой», и совсем другое, когда напротив тебя стоит твой школьный кошмар и с упоением вещает про потного, толстого, противного тупореза, отравляющего ей жизнь в старших классах.
Во-первых, не толстый, а в меру упитанный! Во-вторых, не потный, а немножко засаленный. В-третьих, не тупорез, а…
Да что я, в конце концов, как маленький, сам перед собой пытаюсь оправдаться! Все это в прошлом! Сейчас я ого-го-го какой! Красавчег! И все у меня супер!
Но когда она начала изображать тюленя, я мечтал только об одном.
Встать. Схватить. Выкинуть. В окно.
Тюленя я ненавидел больше всего остального. Даже больше неудобных кожаных портков и клички «Северный олень». Тюлень — это зло, вселенского масштаба, а Кулакова — исчадие ада!
Зато надо было видеть выражение ее физиономии, когда до нее дошла вся прелесть ситуации. Прямо в процессе тюленьей демонстрации Дина и сообразила, что тот Антон Северный, о котором она говорит, и я — это одно и то же лицо.
У бедняги чуть челюстью на пол не выпала, и глазоньки опасно выпучились.
Хоть какое-то удовлетворение.
— Ну здравствуй, Кулакова. Рад тебя видеть, — произнес тоном крестного отца и смерил ее снисходительным, циничным, устрашающим (вроде бы) взглядом. Прям Аль Пачино на свободном выпасе.
— Здрасте, — тихонько проблеяла она, недоверчиво уставившись на меня.
А дальше тишина.
