Папа Боря подошел ко мне поближе.
— Анюта, может, я поведу, темно уже, — спросил он, и я ответила — сразу, не дав ему закончить фразу:
— Это моя машина, я вожу ее пять лет, и сейчас поведу ее тоже я, и хотя бы об этом мы спорить не будем, ладно?
— Она прекрасно ездит, пап, — начал Сережа, но я прервала его:
— Давайте не будем больше терять времени, открой, пожалуйста, ворота, и поехали наконец, — и села за руль. Как я ни старалась бесшумно закрыть водительскую дверь, она все равно оглушительно хлопнула.
— Жесть, — сказал Мишка с заднего сиденья. Я поймала его взгляд в зеркальце заднего вида и постаралась улыбнуться:
— Похоже, это будет та еще поездочка, Мишка.
Пока Сережа открывал ворота, папа Боря подошел к Лендкрузеру и громко крикнул Лене в открытое окошко:
— Значит, так, Ленька, едем паровозом, рации у тебя нет, поэтому смотри, не теряйся.
Выезжаем на Новую Ригу, а потом по большой бетонке на Тверь, при хорошем раскладе через полтора-два часа доберемся. Деревни проезжаем без остановок, никаких пописать ребенку — если что, пускай в штаны писает. Если все-таки потеряетесь — встречаемся перед въездом в Тверь. И да, все смотрим заправки — если что-нибудь будет работать, нам пригодится все топливо, которое мы сможем купить по дороге, — в Анькину машину вашу солярку не зальешь.
— Если Леня что-то и ответил ему, я уже этого не услышала из-за шума работающих двигателей; папа несколько раз хлопнул рукой по крыше Лениной машины, повернулся и забрался на соседнее со мной сиденье.
— Ну, поехали, — сказал он.
И мы поехали.
* * *Чтобы не оглядываться на остающийся позади темный дом, я открыла бардачок, хлопнувший сидевшего рядом папу по коленям, нашарила пачку сигарет и закурила, а когда он тоже щелкнул зажигалкой и салон немедленно наполнился едким дымом, с силой дернула кнопку стеклоподъемника, и пассажирское окошко опустилось до предела.
Это было почти невежливо, и я чувствовала, что он смотрит на меня, — но убрала палец с кнопки и оставила все, как есть, а он, не говоря ни слова, завозился с рацией.
