Лицо человека было спрятано под широким черным намордником с торчащими в обе стороны толстыми раструбами фильтров, по сравнению с которым Сережин марлевый прямоугольничек выглядел безобидно и по-детски.
— Убери ружье, Мишка, я в порядке, — сказал Сережа, и Мишка нехотя опустил руки, но ружья не выпустил.
У самой кромки деревьев человек в камуфляже остановился и вполголоса, невнятно что-то произнес, после чего быстро отступил назад, в темноту, а Сережа сделал еще шагов десять, и как только он поравнялся с нами, я увидела, что ружья у него больше нет, молния на куртке вырвана с мясом, а маска перепачкана кровью, постепенно просачивающейся сквозь голубоватую марлю, и заплакала — сразу, в голос, и обхватила его руками.
Он обнял меня в ответ — я почувствовала, что руки у него дрожат, — и сказал:
— Ну все, все… уже все хорошо.
— Они… это они, да? Зачем они?.. — я плакала и стаскивала маску с его лица, а он улыбнулся мне разбитыми губами и сказал:
— Черт, Анька, я так и думал, что ты психанешь, ну ничего же страшного, бывает, не разобрались, я вылез из леса, с ружьем, ну перестань, неудобно…
— Где твое ружье? — резко сказал папа, и я перестала плакать.
— Там осталось, — ответил Сережа просто и неопределенно махнул рукой куда-то за грузовик, — я договорился, нас пропустят, но идти пока придется пешком, машины оставим здесь, вещи тоже.
И никакого оружия. Тут недалеко совсем.
— Куда идти? — спросила Ира.
— Вы не поверите. Я и сам не поверил, когда увидел, — и он опять улыбнулся.
— А ты уверен, что это безопасно? — сказал Андрей.
— Не думаю, что сейчас у нас есть выбор, — ответил Сережа, — но да, я уверен.
Мишка, забрось ружье в машину, берите детей, Леню, и пошли.
Сейчас, когда все мы оказались снаружи, на улице, я вдруг поняла, как же нас много — пятеро мужчин, четыре женщины, но это не добавило мне уверенности, потому что, двигаясь вот так, гуськом, с пустыми руками, мы были гораздо беззащитнее спрятавшегося в лесу невидимого незнакомца.
