Сразу после этого он ушел, а мы остались возле грузовика.
Стоять на ветру было холодно, очень холодно, но я поняла, что не могу вернуться сейчас в машину, забраться в теплый салон, слушать Маринины причитания; я не стану сейчас смотреть на часы и засекать время, не стану, и тогда я не буду знать, сколько времени прошло с момента, когда он ушел — полчаса, час, я просто буду стоять здесь и ждать его возвращения. Я достала сигарету и попыталась закурить, но проклятый огонек то и дело гас на ветру — можно было зайти за широкую кабину грузовика, туда, где ветер дул не так сильно, но тогда я перестала бы видеть деревья, за которые уходила цепочка его следов — сейчас, когда фары наших машин больше не горели, я боялась отвести взгляд от этих следов, потому что была не уверена в том, что смогу их найти в темноте.
— Он вернется, — негромко сказала Ира где-то совсем рядом.
Я вздрогнула и все-таки обернулась — она стояла, прислонившись спиной к кабине, сложив на груди руки, и смотрела на меня.
Я не хочу ждать его вместе с тобой, подумала я, даже не думай, что мы будем ждать его вместе, взявшись за руки.
— Тебе надо в тепло, — сказала она. Я не ответила.
— Ты опять заболеешь, — сказала она, — его не будет час, а может, и больше. Ты что, все это время собираешься стоять тут, на ветру, как Ассоль? Это глупо, ты ничем не можешь ему сейчас помочь. — И тогда я подумала — неправда, и бросилась назад, к машине, и распахнула заднюю дверь — Марина с ужасом подняла на меня глаза, — и пес сразу же выскочил наружу, почти выпал к моим ногам, ну, иди, сказала я, какое-то время он не двигался с места, я повторила — давай, иди, и тогда он, бесшумно ступая, обогнул грузовик и исчез в темноте.
Пока мы ждали — долго, коченея, волнуясь, Мишка облазил весь грузовик: взобравшись на колесо, дотянулся до дверных ручек и подергал их — они не поддавались, фонариком посветил внутрь, в кабину, чтобы убедиться в том, что в ней нет ничего интересного, ничего, что нам могло бы пригодиться.
Я хотела остановить его — и не стала, потому что сейчас, когда все мы, взрослые, были оглушены ожиданием — настолько, что не могли даже разговаривать, он единственный, казалось, не чувствует нашего страха и тревоги, словно Сережино возвращение было только вопросом времени, а не удачи, и радостная его суета вокруг этого брошенного грузовика почему-то вселяла надежду и в нас, остальных.
