"
"Матёрый его слышал и вряд бы не искусился соблазном…
Ражный снял тряпку с карабина, загнал патрон в патронник и залёг у самого забора. Пегий жеребёнок-приманка не чуял ни человека, ни зверя и рвался в загон к своим погибшим собратьям. А волк затаился возле старого остожья, в полусотне метров и, что-то подозревая, вынюхивал и зондировал пространство. Ражный не видел его — уловил лишь короткое, как отблеск, движение, и адреналин сделал своё дело: матёрый засёк охотника и теперь искал подтверждение излучаемой им опасности.
В тот же миг Ражный закрыл глаза, сосредоточил внутреннее зрение на картине агонирующего жеребёнка и перестал дышать. Через минуту зверь успокоился, вышел из-за своего укрытия, однако лёг и пополз к жеребёнку.
Стерня от скошенной травы почти не мешала, хорошо виделся широкий волчий лоб с прижатыми ушами, но за забором плясал и колготил обезумевший двухлеток, и стрелять сквозь его ноги следовало, как сквозь винт самолёта, к тому же карабин без приклада — оружие не совсем удобное для такой цели, а сменить позицию уже поздно.
Он выбрал момент, когда жеребёнок чуть привстал на задних копытах, и надавил спуск.
Зверь тоже ждал этого и чуть привстал, чтобы сделать прыжок на спину жертве, поэтому пуля пошла чуть ниже — не в лоб, а в грудь. Волка опрокинуло навзничь, пороховым зарядом опалило ноги жеребчику, и он в испуге, с места, перемахнул прясло, которое долго не мог одолеть. И чуть не наступил на Ражного; землёй из-под копыт ударило в затылок…
Смерть матёрого была почти мгновенной.
Он успел лишь оскалиться, и этот оскал длился несколько секунд, после чего верхняя губа расправилась, и на звериной морде отпечатался покой, ибо Ражный в два прыжка оказался рядом, на ходу выхватил нож, коротким ударом проколол горло и подставил под струю солдатскую фляжку.
Волчья сила вытекла вместе с кровью…
5
Когда он торопливыми пальцами зажёг вторую спичку и поднял над головой, Молчуна уже не было над Милей, хотя его урчащий голос ещё звучал под потолком «шайбы».
А сама Миля медленно приподнималась, отталкиваясь слабыми руками от дощатого поддона, и потом, обернувшись на свет, прикрыла глаза ладонью. Из-за ярко горящей спички, она не могла видеть, кто стоит за спиной, да и вряд ли узнала Ражного в таком неверном свете, однако судорожно потянулась к нему, промолвила радостно:
— Это ты! Я знала, ты придёшь!.. Мне так зябко.
