— Я его, сатану, с пяти метров жаканом наладил, с одностволки. Тут у него дача есть, резиденция. Подкрался и вмазал. Прямо в сердце, навылет…
Он уже смело погладил Молчуна, и тот на удивление, не то что позволил — хвостом вильнул.
— Ну и как? — механично поинтересовался Ражный.
Герой снял каску, вытер мокрый лоб жёстким рукавом сварочной робы.
— Как… У него и тогда пластмасса стояла. Заменили, да и все… А за мной гонялись потом, пришлось сюда на работу устраиваться. День и ночь рожа под сварочной маской, никто не видит.
Да и не знает в лицо… Но я на всякий случай внешность изменил.
— Здорово изменил… Научил бы, как?
— Это ерунда… Тут кормят, отъелся. Если русского человека хорошо кормить, он до неузнаваемости меняется. Вот ты даже без маски не узнал!
— И никакого тебе терроризма. Накормить от пуза — и вся недолга.
— Как это — никакого? — оттолкнул волка и взял держак. — Погоди ещё… На сытое брюхо быстрее мозги шевелятся. И ружья не надо. Заработаю первую степень — он вручать будет, вот уж тогда не уйдёт…
— Может, лучше бюст на родине? — одновременно посоветовал и спросил Ражный.
Герой опустил забрало и ткнул электродом в стык труб.
Пионерский лагерь он не узнал, поскольку его не существовало вовсе, а на этом месте стояло два гостиничных корпуса, настоящий круглый манеж для выводки и высокие, белокаменные конюшни. Вначале Ражный прошёл мимо кованых решётчатых ворот с золотистыми лошадками, но у края дубравы остановился перед огромным камнем, как витязь на распутье. От камня расходились три дороги, и высеченные на его боках надписи со стрелками указывали три туристических направления — налево «Русь изначальная», прямо «Русь средневековая» и направо «Русь современная».
Молчун насторожённо обнюхал каждую из них, затем вернулся к камню, обогнул его и поднял лапу.
Лишь тут Ражный вспомнил о конном туристическом центре, некогда бывшем на территории лагеря, и вернулся назад. Деревянный домик, где жил Гайдамак со своими внуками и правнуками, уцелел и стоял теперь особняком, не попав за решётку изгороди.
В доме инока свет уже не горел, и Ражный прокрался к окну Оксаны, занёс руку, но долго не решался постучать. За тёмным стеклом ощущалась жизнь, где-то в глубине комнаты мерцала свеча или ночник, слышалось лёгкое дыхание и мерный ход маятниковых часов. Близость суженой обострила чувство вины, однако он ничуть не раскаивался в содеянном семь лет назад и сейчас таил подспудную мысль презреть слово Гайдамака и вернуть Оксане женскую судьбу.
