Навяжут участие в создании международных ми ротворческих организаций, дабы защититься ими от страха перед Россией, переделят и перекроят мир, чтоб сохранить своё влияние в Европе, обяжут помочь согнать палестинцев с их исконных земель и создать государство Израиль — будущий инструмент и своеобразный засадный полк в руках Запада.
В то время Верховный уже знал, что американцы закончили разработку атомной бомбы и изготовили несколько боевых образцов. Оружие возмездия, о котором мечтал и которое не успел доделать Гитлер, сейчас находилось в руках нового, свежего врага, на встречу с которым он собирался ехать в Крым.
Он даже знал, что Япония будет подвергнута ядерной бомбардировке с единственной целью — подавить свой всеобъемлющий страх. А пока, как доложила разведка, Рузвельт собирается продемонстрировать свой фильм, снятый на испытаниях атомной бомбы.
В день вылета на конференцию Верховный отправил свою свиту на аэродром, а сам с одним лишь телохранителем поехал в Загорск. У императоров была одна замечательная привилегия: их никто не смел спросить, что они делают в данную минуту, зачем и почему.
Он оставил машину у монастырских ворот и в одиночку ступил на территорию лавры. За монастырской стеной тоже узнавалось время: на костылях, с палочками, с забинтованными головами по двору выхаживались раненые бойцы. Вождь был в привычной шинели без знаков различия и фуражке, но его никто не узнавал, поскольку никто не мог даже предположить, что сам товарищ Сталин может оказаться здесь.
Русобородого инока в рясе схимомонаха он встретил в галерее царских чертогов. Он не спросил его нынешнего имени и вообще ни о чем не поговорил, а просто снял фуражку, склонил голову и произнёс одну фразу:
— Благословите, отец святой.
Инок быстро и коротко перекрестил его, но руки на целование не подал, как это обычно делают, обронил сухими губами:
— Поезжай с Богом.
И ещё не утраченной поступью военного человека прошёл мимо, опахнув ветром от широкого одеяния…"
"На Крымской конференции все было так, как предполагал Верховный.
Сражение, теперь уже с союзниками, началось сразу же, сначала в приватных беседах с Рузвельтом и Черчиллем, затем битва выплеснулась на обширное поле сражения. В нем уже видели победителя, хотя война ещё гремела в Европе, и пытались связать, сострунить, как волка, обездвижить всевозможными обязательствами, договорённостями и пактами, чтобы максимально обеспечить свою безопасность.
