— Командир, ты жив? — скатился по лестнице возбужденный Окулинич.
— Жив твой командир, жив… — прохрипел Звягин, усаживая на ступени дуреющего от боли капитана. — Рома, помоги его вытащить. Подстрелили наше ясное солнышко…"
"Павел мог сам передвигаться, но каждый шаг давался с трудом. Его вывели во двор, посадили на пустой ящик. Подбежал красноармеец с заплечной медицинской сумкой, разрезал рукав, начал священнодействовать. Павел терпел, закусив губу, попутно осматривался. Последних раненых благополучно добили.
По устоявшейся в войсках традиции, эсэсовцев в плен не брали — слишком много горя принесли они людям. Барон Лихтенберг стал исключением. Его подняли, потащили, награждая тумаками, на «лобное место». С надсадным ревом во двор въехала «полуторка», ее встретили приветственными криками. Барону связали конечности, швырнули в кузов без излишних воинских почестей. Смирившись с поражением, он даже не пытался отстаивать свое имущество и несуществующие права.
Несколько солдат под командой старшины зачистили замок — там могли скрываться недобитые эсэсовцы. Прогремела очередь на втором этаже. «Готов! — задорно выкрикнул молодой боец. — В платяном шкафу спрятался!» — «Там и оставь его, — посоветовал кто-то из товарищей. — Пройдет полгода — будет скелет в шкафу!» Больше никого не нашли. В замке было шаром покати — все ликвидное имущество давно вывезли или же погрузили в ящики. Повсюду валялись тела. А у красноармейцев обошлось без потерь, фактически пострадал лишь один капитан Верест.
Это было досадно и обидно. Солдаты подходили к продырявленным грузовикам, с любопытством поглядывали на складированные ящики.
— Командир, посмотрим? — поинтересовался Звягин.
Еще бы не посмотреть! Зачем тогда страдал? Павел кивнул, и красноармейцы обступили штабеля — как будто это был их собственный клад! Прибежал водитель с выдергой, взялся за работу.
— Эй, мужики, а ну, разойдись, ничего не трогать!.
. — прохрипел Верест. Он тоже полез в первые ряды с больной рукой, не мог оставаться в стороне.
А в ящиках все было, как в сказке! Все бережно уложено, упаковано — с немецкой аккуратностью и педантичностью. В двух ящиках — архивные документы до самого верха. Павел, морщась, пролистал пару папок. Бросились в глаза штампы администрации концлагерей Аушвиц, Дахау. Таблицы, столбики цифр, убористая машинная печать.
