Ночью же, на кошме, завернувшись в овчину, им двоим всегда было тепло и сладко.
Через полтора месяца путники миновали Смоленск, возле Вязьмы перешли по зимнику с Днепра на Волгу и поскакали дальше, незадолго до Рождества повернули на Шексну, сам великий праздник встретив в Белозерске. Ради великого христианского торжества Угрюм все же позволил себе короткий отдых. Они с княжеской невольницей остановились на постоялом дворе, сходили в церковь к службе, повеселились на берегу, где горожане затеяли штурм снежной крепости, поставили гигантские шаги и залили на склоне огромную горку, выходящую прямо на озерный лед.
Играть в снежки ватажник не полез – и без того наштурмовался крепостей вдосталь. А вот на качелях с невольницей княжеской покачался, за сапогами на столб слазил и пирогами горячими спутницу угостил, научив запивать их пряным сбитнем.
В натопленную светелку они вернулись раскрасневшиеся и веселые, торопливо разделись, завершив гуляние сладкими ласками. А когда Угрюм стал одеваться, чтобы заказать на ужин какой-нибудь стерляди, то обратил внимание, как его спутница с легкой улыбкой поглаживает свой живот.
Замечал это ватажник за невольницей уже не в первый раз, однако только сейчас его впервые осенило, что именно может вызывать у княжеской невольницы такие теплые чувства к собственному телу.
– Ну да, а как же… – пробормотал он. – Два месяца в пути, и каждый день без перерыва этим самым занимаемся что утром, что вечером. Чего еще тут ждать?
Манджуша поймала его взгляд, улыбнулась еще шире.
– Вот проклятье! – выдохнул Угрюм. – И что теперь мне с тобой делать?
Невольница подошла и поцеловала его в щеку.
– Проклятье, – снова выругался ватажник. – Привык я к тебе, дура безголосая, красивая и нежная. Теперь как и забыть, не ведаю. Мыслю я, другой такой бабы, которую я смогу терпеть рядом с собой каженный день с утра до вечера, мне в этой жизни уже не найти. С утра до вечера, с нынешней осени и до конца жизни. Ужас! Чего таращишься? Одевайся!
Так, в вечер после Рождества Господнего, в Ильинской церкви города Белозерска полунемая большеглазая иноземка была крещена в православие под именем Марфы, и в тот же час выдана замуж за раба божьего Тимофея, больше известного под прозвищем Угрюм.
Еще через два дня, пройдя замерзшим Ухтымским волоком, Угрюм наконец-то добрался до княжеского городка на озере Воже, во дворе ссадил с седла знакомую всем Немку заморскую и сразу предупредил дворню:
– Это жена моя, Марфа.
