Изба – темная, дымная, грязная, с крытой старой прогнившей соломой крышей, оказалась пуста, если не считать сопевшего в лыковой зыбке младенца. Что-то зашуршало у самого порога, пискнуло, прыгнуло, проскользнула между ногами во двор; Егор невольно попятился – большая, размером с кошку, крыса!
– Садись вон, на лавку… хотя можешь и так постоять. Тебе зубы? Счас коренья дам… три денги!
Уже опытный – спасибо прощелыге-собачнику – Вожников покачал головой:
– Одна-ако!
– Пусть две. Ладно. Вот оно, снадобье-то.
Одетая в какую-то невообразимую сермягу хозяйка избы протянула гостю пыльную плетеную баклагу:
– Водой ключевой разведи, да по утрам-вечерам полощи зубы. Пройдут. Денги давай, а?
– Ах да, – хлопнув себя по лбу, молодой человек вытащил из кошеля-«кошки» монеты. – Бери, вот. – Пошутил: – Надеюсь, не из жаб болотных настойка?
– Не из жаб, – усмехнулась волшбица. – Пустырник там, чабрец да еще кой-какие травки.
– Вот и славно, – Егор с благодарностью принял баклагу и, чуть помолчав, спросил: – А насчет другого зелья как? Мне б водицы заговоренной, снадобья, чтоб несчастье предчувствовать.
Микола Рыбник сказал – у тебя есть.
– Врет все Микола! – неожиданно отпрянула хозяйка. – Заговоры-наговоры – это не ко мне! А ты иди, куда шел – мимо.
– Да ладно – иди, – Вожников и не собирался никуда уходить, не добившись своей цели. – Я ж не просто так, я ж заплачу… дюжину серебрях, а?
Сказал, и ту же ударил ладонью по кошелю – позвенел денгами.
Волшбица задумалась:
– Дюжину? А не врешь?
– Прямо сейчас и отдам.
Вот!
– Добро, – хозяйка, наконец, решилась, как видно, алчность все же пересилила осторожность. – Полдюжины мне давай – не сейчас, вечером, а полдюжины – той, к кому приведу. Она сейчас и медному пулу рада. Только уговор – один приходи. Возьмешь кого с собой – ничего не поимеешь.
– Хм, ладно, приду один. А воду-то она заговорит? Умеет?
– Да умеет, – ухмыльнулась женщина. – Ты про Манефу-волхвицу слыхал?
– Слыхал.
– Так то – сестрица ее молодшая. Зовут – Серафима.
Вернувшись на постоялый двор Ахмета Татарина, Егор просидел там примерно часов до пяти-шести вечера, после чего, сказав Борисычам, чтоб не искали, покинул ригу. Начинало смеркаться, и росшие неподалеку, над овражком, ивы таинственно мерцали набухшими серебристыми почками. Было довольно тепло, хотя промозгло, пахло свежим навозом, и ветер весны проносил над головой Егора светлые облака надежды.
