Я отодвинула Домну от плиты, заглянула в пару кастрюль, которые больше походили на изысканные и какие-то никчемные, неутилитарные горшки. Одна мне показалась чистой, и я, взяв ее, служившую полотенцем тряпку и относительно чистый половник, присела на корточки и осторожно начала собирать с пола осколки и остатки еды.
Домна всхлипывала, я сосредоточилась на том, чтобы не порезаться. Хлеба, кажется, было больше… и сухарей, а творогом и без всякого яда можно запросто отравиться. Любой эксперт моего времени наорал бы на меня, а затем вытряс все из кастрюли и в назидание надел мне ее на голову, чтобы не портила вещественные доказательства, но я легкомысленно понадеялась, что в эту эпоху врачам и судебным медикам наплевать, насколько правильно все сложено и ненадлежащим, кстати, лицом.
Приезда доктора я скоро не ожидала. Бросив прощальный взгляд на утирающую слезы Домну — крокодиловы слезы? — и тело Зинаиды, я вместе с кастрюлей направилась в свою комнату.
Парашка не сидела без дела — пока дети что-то вытворяли со своей жутковатой деревянной куклой, она штопала и наблюдала за играми краем глаза.
Я поставила кастрюлю на стол и хлопнула в ладоши, чтобы привлечь внимание.
— Не вздумай отсюда есть и вообще открывать ее! — предостерегла я Парашку. — Там осколки и, возможно, яд. Да, Зинаида умерла, — добавила я тихо, — и думаю, не просто так. Оставим докторам, они разберутся.
— Да как же, матушка, карман держи шире! — фыркнула Парашка, ожесточенно тыкая иголкой в детские штанишки. Новость ее не удивила, кастрюля не заинтересовала.
— Как купчина помер, небось, не разобрались!
Я перестала дышать. В смерти моего мужа тоже присутствует тайна, и, может, обвинения Ларисы и Обрыдлова имеют под собой основания? Доведенная до отчаяния Липочка могла пойти на крайние меры, и у меня язык не повернется ее осуждать.
Как спросить, чтобы Парашка озвучила причину смерти моего мужа, а не начала опять попрекать меня слабой памятью?
— Разобрались, — я поджала губы и скрестила на удачу пальцы правой руки.
— Ты, баба дурная, не поняла ничего.
— А что не понять, с седмицу животом маялся, выл волком! — выпалила Парашка, и я оглянулась на детей, но их не занимали наши разговоры. — Дохтырь пришел, щупал-щупал, руками развел. А, что они могут, коновалы! Так и помер. А я скажу, и хорошо, и не спорь, матушка, со мной, не спорь! — она сделала последний стежок и хищно щелкнула зубами, откусывая нитку. — А то бы ты поумнела, посмелела да сама его на тот свет отправила.
