— Но, знаешь, что в тебе самое лучшее? — продолжал он. — Помимо прелестной внешности, ты обладаешь острым умом, добрым сердцем и прекрасной душой.
Генри не знала, что сказать, какие слова могут передать то, что она чувствовала сейчас. — Я… я… так благодарна тебе.
В ответ он коснулся губами ее лба.
— Тебе нравится запах лимонов? — вдруг спросила она. — Я могла бы не пользоваться ими.
— Я обожаю запах лимонов. Делай то, что тебе нравится.
— Я не уверена, есть ли от них толк, — произнесла она, улыбнувшись.
— Я так давно пользуюсь этим средством, что не знаю, как будут выглядеть мои волосы, если я перестану это делать. Цвет может остаться прежним.
— Этот цвет волос будет самим совершенством, — серьезно сказал он.
— А если они станут совсем темными?
— Все равно они будут самим совершенством.
— Какой ты глупый! И то и другое не может быть самим совершенством.
Он притронулся руками к ее лицу.
— Какая ты глупая. Ты — само совершенство, Генри, и не важно, какого цвета будут твои волосы.
— Я думаю, ты тоже само совершенство, — нежно сказала она, кладя свои руки поверх его. — Я помню, как увидела тебя в первый раз. В ту минуту мне показалось, что ты — самый красивый мужчина на свете.
Данфорд усадил ее себе на колени, понимая, что на этом следует остановиться. Он не должен позволять себе ни поцелуев, ни чего-либо другого. Все это подождет. Генри была невинна. Более того, теперь она всецело принадлежит ему и заслуживает самого большого уважения.
— Насколько я помню, — сказал он, нежно погладив ее по щеке, — когда ты впервые увидела меня, ты с большим вниманием отнеслась к борову, чем ко мне.
— Тогда я увидела тебя не в первый раз. Я смотрела на тебя из окна. — Она вдруг застенчиво улыбнулась. — И поймала себя на мысли, что у тебя чудесные ботинки.
Данфорд улыбнулся:
— Значит, ты любишь меня за мои ботинки?
— Нет… уже нет, — чуть запнувшись, сказала Генри. Он хочет заставить ее признаться, что она любит его? Ей стало страшно: а вдруг он промолчит в ответ на ее признание? Она знала, что он любит ее, она чувствовала его любовь в каждом прикосновении, но знал ли он сам об этом? Она не хотела бы испытать боль от его слов, вроде: «И ты мне очень дорога, милая».
Данфорд не заметил перемены ее настроения. Пытаясь выглядеть крайне серьезным, он наклонился и чуть приподнял ее платье. Чрезвычайно искренним голосом он произнес:
— Твои ботинки тоже очень хороши.
