Если бы это не происходило в экипаже, увозящем Генри на ее первый бал, вряд ли у него хватило бы сил остановиться, но теперь… О Господи, не мог же он погубить ее! Он так хотел, чтобы она хорошо провела время. Ему даже в голову не пришло, что для нее не может быть ничего лучшего, чем то, что происходило. Он глубоко вздохнул и попытался оторваться от ее губ. Ненавидя себя за то, что воспользовался ее неопытностью, и понимая, что больше не должен приближаться к ней, он положил руки ей на плечи. Однако, почувствовав, что любое их прикосновение друг к другу отныне будет опасным, убрал руки, отодвинувшись подальше от нее.
И пересел на противоположную сторону.
Генри дотронулась до своих распухших губ. По своей наивности, она не понимала, насколько тонка была грань, сдерживавшая его желание. Почему он отодвинулся так далеко? Конечно, он был прав, прервав поцелуй. Она должна благодарить его за это. Но почему он не остался сидеть рядом с ней?
— Зачем ты пересел? — запинаясь, произнесла она.
— Так будет лучше для тебя.
Что это значит? Генри ругала себя за то, что у нее не хватило смелости спросить.
— Наверное, я выгляжу ужасно, — вместо этого сказала она, и собственный голос показался ей совершенно незнакомым.
— Твои волосы в порядке, — сдержанно сказал он ей, — я был осторожен и не помял их.
То, что он говорил об их поцелуе с таким холодом и отчужденностью, было для нее словно ведро ледяной воды.
— Ну конечно, нет. Не мог же ты погубить меня накануне моего первого бала.
Совсем наоборот, горько подумал он, ему очень хотелось именно этого.
Ему хотелось рассмеяться — настолько нереально было все происходящее. После нескольких лет погони за женщинами и после десятилетнего упоения от погони женщин за ним он был сражен деревенской девушкой из Корнуолла, которую ему надлежало оберегать. Боже милостивый, его святой обязанностью было хранить ее чистоту и целомудрие для будущего мужа, которого ему же и надо было для нее найти. Он покачал головой, словно у него заныли зубы.
Генри неверно истолковала причину его отстраненности и в отчаянии дала волю своему раздражению:"
"— Нет, я не должна делать ничего, что могло бы испортить мою репутацию.
Иначе я не найду себе хорошего мужа, а это сейчас главное, не так ли? — Она посмотрела на Данфорда. Он отвел свой взгляд, и его челюсти были так плотно сжаты, что на скулах заходили желваки. Значит, он все-таки был огорчен — отлично! Но чего стоило его огорчение по сравнению с тем, что сейчас чувствовала она.
