— Ну да, конечно, Сёма и Костя, как я сразу не сообразил, — фыркнул Макс. — Ну так вот, господин Драгин, — Малыш развернул его за плечи в направлении рабочего стола. — Марш за компьютер. И ваяй документацию. Аня, Сёма и Костя хотят кушать. В перспективе.
Константин сделал шаг, другой. Неуверенно опустился в кресло. Поднял крышку ноутбука.
— Кофе хочешь? Гуталина? Сходить, купить тебе? — раздался сзади голоса Макса.
— Хочу, — после паузы ответил Костя. — И кофе, и гуталин. Только ты не уходи. Отправь кого-нибудь.
Не оставляй меня одного. Пожалуйста.
Потому что когда есть с кем разделить — то не так страшно.
Плеча едва ощутимо коснулась рука, а потом Макс заговорил демонстративно бодрым голосом.
— Это запросто. Зря, что ли, наш офис-менеджер с такими длинными ногами. Мигом все организует.
* * *Как вечером он снова оказался у Шевцовых, Костя тоже не мог объяснить. Просто позвонил Иван Валерьевич и как-то сурово и одновременно смущенно спросил:
- Любовь Андреевна тут интересуется — ужин во сколько накрывать?
Что Костя мог ответить на это? Что не приедет?
— К восьми.
Или к половине девятого. Работы много.
— Смотри, не задерживайся, разогретое будет не вкусно.
Не опоздал. Наверное, было вкусно, но вкуса Костя не различал. Он вообще жил как-то… частично. Не различал вкусов, не слышал многого, не замечал еще больше. Раз нельзя думать про Аню — так он весь день как проклятый пялился в цифры, колонки, строчки. На звонки отвечал Макс.
И теперь он стоит на балконе в компании отца Ани. А вот запах табачного дыма чувствуется отчего-то остро.
Словно он принадлежит той части мира, где все важно.
— Знаете, Иван Валерьевич, а вы оказались правы.
— В чем это?
— Вы сказали тогда, перед поездкой… — Костя словно со стороны слышал свой голос. А говорил он медленно, будто даже неохотно или как под гипнозом. — Что Аня меня любит. Это правда. Она сама мне сказала это, там, в Испании.
— Ну что ж… — Шевцов неопределенно буркнул и дернул плечом. А Костя продолжил:
— А я ей ничего не сказал.
Она мне: «Я тебя люблю, Костя». А я… я промолчал.
Иван Валерьевич крякнул и достал еще одну сигарету.
— Не знаю, почему смолчал, — так же заторможено Константин вел свою исповедь. — Думал, успею. Думал, куда торопиться. Думал, время еще есть. А теперь она лежит там и не знает… как сильно я ее люблю…
Последние слова приходилось проталкивать через горло. Там было так туго и тесно, что непонятно, как воздух проходит.
— Узнает еще! — Шевцов шлепнул ладонью по перилам.
