Если прогонит — уйду, перетерплю, дождусь, когда местные лекари поставят ее на ноги.
Она молчит, разглядывает меня блестящими глазами, а я стою, жду приговора.
Кожу жжет под узкой футболкой, почесать хочется. Скоро появятся волдыри, но мне плевать на рубцы, она не полюбила меня раньше, а теперь не шрамы ее оттолкнут.
Я сам ее отталкиваю, такой, какой есть.
— Где папа, Демьян? — она попыталась привстать, и я дернулся к ней.
— Лежи, не вставай, Алина, — дотронулся до края одеяла, неловко подтянул выше. — Потом поговорим.
Обо всем. Сейчас нужно лечиться.
— Ко мне полиция приходила, выясняли, — она кашлянула, — сказали, что дом сгорел. Я не понимаю.
— А ты не помнишь? — спросил.
И замер.
В коридоре зашуршала по полу тапками медсестра, снаружи, с улицы, в тишине раздался шум двигателя.
Секунда бесконечно длилась, я взглядом вцепился в покрасневшее лицо Алины.
Мы оба красные, как из бани.
— Нет. Ничего не помню. Холодную воду. А до этого универ. Господи, — она поморщилась, коснулась виска, — голова кружится.
Что-то с папой случилось. С домом. А Лара как же?
Показалось, что я ослышался.
Засыпал, и мертвецом был внутри, тем, кто на кон поставил всё и проиграл.
А проснулся и увидел — сам дьявол за меня, и он дает мне отсрочку.
— Совсем ничего не помнишь? — присел на край кровати. — А как мне звонила? И в долг просила. Пять тысяч баксов.
— Когда? — она все же привстала и охнула, упала обратно в подушку. Повторила. — Господи. С головой что-то. Сотрясение?
Наверное.
Жадно смотрел на нее и не верил, искал признаки вранья.
Она притворяется, она всё помнит и мечтает на могиле моей станцевать.
— А Лара, что с ней? — она коснулась моей руки, и я напрягся.
Она тоже, почувствовала, отдернула пальцы.
— Извини. Просто. В голове каша, — шепнула.
Кивнул.
Она не помнит. Иначе бы не притронулась, в лицо мне плюнула.
— С Ларисой все нормально. В отличие от тебя, — встал с постели. — Не о том думаешь, Алина.
Отошел к окну, посмотрел на снег. С неба падает, в свете фонарей белой крупкой на ветру кружит.
Я привык быть честным. За все мои грехи меня кто-то другой судить будет, не люди. Я не жалею. Никого из тех, кто отправился к праотцам из-за моей одержимости этой женщиной.
И я готов был ломать ее, пока она не поймет, что не будет других в ее жизни, буду я только.
Но сутки назад, на мосту, она искренне желала мне смерти. Я ненависть на вкус еще в детстве распробовал, а вчера в глазах ее увидел тот же огонь.
Она ненавидит меня.
И не знает пока об этом.
