– Поп, дядька мой, покуда стреляли, за церкву его оттащил да прикрыл чем ни то. Отдельно, говорит, схороним. Он, говорит, подвиг задумал, а они его за это из ружья.
– Феноменально, – пробормотал Федор, поцеловал бабушку Евдокинишну в морщинистый лоб и сказал: – Ты просто клад, бабулечка. Если бы ты еще знала имя…
– Тут у него, – она провела пальцем от виска до затылка, – зарубка была, страх глядеть.
– Ну, для истории это не представляет важности, – с сомнением произнес Федор. – В каком хотя бы году это было?
– Сразу за Пасхой, – уверенно сказала бабушка.
После прогулок с бабкой он шел к церкви и убеждался, что разбор обгорелых останков еще не начат. Это было существенно: Федор опасался, как бы строительные работы не обманули слабую память прабабки и не воспрепятствовали тем самым раскрытию тайны. Наконец бабушка Евдокинишна сама попросилась в путь-дорогу, чтобы поглядеть на руины своего детства и молодости. Федор крепко держал ее под руку и вычислял кратчайший путь через заброшенные огороды. Бабушка вращала головой, озирая поселок, и пугалась при виде пустых заколоченных домов.
Через час они дошли. Узрев пепелище, бабка разохалась, пустила слезу и жалостно пролепетала:
– Хоть бы разок еще услышать, как поют.
– Услышишь, бабуль, – пообещал Федор и повел ее вокруг остова церкви, мрачно чернеющего посреди веселой зелени и торчащих всюду степных цветов.
Бабушка снова закрутила головой, бурча под нос, и на половине круга ткнула клюкой в землю – в трех метрах от южной стены храма.
– Здесь.
– А не там, бабуль? – Федор показал в другую сторону.
– Что-то я тебя не упомню тут, когда его закапывали, – рассердилась бабушка Евдокинишна. – Здесь он, сердешный. Уж те искали, искали, а не нашли. Могилу поп неприметную сделал, и мне молчать наказал. Теперь-то уж чего молчать. Памятник бы какой поставили али хоть крест. А что без имени, так Бог всех знает. Дядька мой, поп, тоже без знака в земле лежит, тайком они его зарыли.
Федор водрузил на указанное место приметный камень.
– Пока вместо памятника будет.
Обратный путь до дома длился дольше, бабушка Евдокинишна охала, еле волочила ноги и висла на Федоре. Но все же была довольна.
– А новому попу скажи: церкву на костях да на крови будет ставить, – велела она. – Пущай знает.
Федор заверил бабку, что все исполнит. Но пока что он не собирался ни с кем делиться тайной. Могила белого генерала хранила загадку, которую непременно нужно было раскрыть, и он хотел заняться этим один, без постороннего вмешательства.
