Староста опустил глаза долу, сложил ручищи на животе и стал смиренно дожидаться приговора.
– Этого так оставлять нельзя, – горячо повторил поручик. – Зачинщика – первого на виселицу. А зачинщик у них, думаю, он, староста.
Мужику на грудь кинулась из-за стенки жена, завыла-запричитала:
– Ой, да что же это… ох, да за что же это… кормилец ты наш!.. да как же это…
– Молчи, баба, – гулко проговорил староста, – молчи, глупая. Так уж, видно, Богу угодно.
– Замолчите все, – сказал Шергин. – Я не собираюсь никого вешать.
Баба удивленно ойкнула. Сыромятников произнес: «Но…» – и вопросительно замер.
– Я полагаю, это были переодетые большевистские провокаторы, – объяснил Шергин. – Их цель – взбунтовать против нас крестьян. Поэтому и удрали.
Сыромятников облегченно выдохнул, но тут же снова напрягся.
– Однако уважение к офицерскому званию, хоть и ряженому… эти крестьяне в любом случае заслужили свою порку.
– Не стоит усугублять, поручик. Ступайте отдыхать, – по-доброму посоветовал ему Шергин.
– А ты, – обратился он к старосте, – собери завтра мужиков и растолкуй им это дело. Чтоб впредь никаких бунтов. А иначе без виселицы в другой раз не обойдется.
– Понял, вашбродь, – закивал староста, обнимая всхлипывающую на радостях бабу, – как не понять.
Метель незваным гостем стучалась в окно, залепляла его пригоршнями снега, стращала звериным подвыванием. Засыпая, Шергин думал о том, что надо составить донесение в штаб армии об этом происшествии, наводящем на интересные мысли.
Еще он размышлял о том, что этому донесению не придадут никакого значения и вряд ли даже дочтут до конца. Мало ли теперь в Сибири поротых мужиков и баб, ставших жертвами офицерского удальства и, прямо сказать, шалопайства, а то и желания показать, чья власть. Но беда была не в том, что какой-нибудь юнец-офицерик или бывалый фельдфебель велят сечь бабу за отвергнутые амуры, а ее мужа за просьбу вернуть назад лошадь, взятую в подводу. Бедовой была тупая уверенность того и другого, что крестьяне должны быть еще и признательны за это своим избавителям от красной саранчи.
Полгода назад было совсем по-другому. Тогда еще никто в армии не мог быть убежден в поддержке населения и даже в верности самих войск. Но несколько месяцев все изменили. Пришла уверенность в собственных силах, а вместе с ней и необъяснимая ненависть к мужику, которого сплошь и рядом подозревают в лояльности к большевикам.
