Хлеба, правда, не густо, по весне Совдепия семена, почитай, вчистую выгребла. Так, малость наскребли на посев.
– Что дальше было?
– Дальше-то? Ну, в бане их попарили, самогону на стол выставили. Этот, покойник, все пытал, за кого у нас мужики высказываются, за красных али за белых. А я ему возьми да брякни сдуру: за царя мы, мол, батюшку.
– Отчего ж с дуру? – прищурился Шергин."
"– Да мне б смолчать бы, про царя-то, – конфузно ответил староста. – А как сказал, так его, покойника-то, и понесло. Взбеленился, что твой бешеный кобель.
– Ну ты ври да не забывайся, каналья, – прикрикнул на мужика Сыромятников.
– Прощения просим, вашбродия. А только так все и было, ни капли не вру, вот вам святой истинный крест.
Он размашисто перекрестился на иконы, сотворил поясной поклон и продолжал:
– Раскричался, мол, рыволюция эта самая царя отменила, а мы-де холопы и эти… блюдолизы. И что он нас от холуйства отучит беспременно. Ну а дальше совсем… будто волчьей ягоды наелся. Говорит, раз мы перед ними холуйничаем, так это неспроста.
Небось, говорит, при красных смелее ходили, а царем себе жида хотим… этого… Штейна, прости Господи.
– Бронштейна.
– Во-во.
Староста замолчал, вдумчиво скребя в бороде.
– Что потом?
– Да чего потом. Лавки в амбаре поставили, первых двух заголили и ну пороть. У казачков рука к этому делу обвыкшая. Семена с десятого удара порешили. Духом слаб был, не стерпел, Царство ему небесное.
И опять перекрестился.
– Да еще баба евойная. Под нагайки кинулась, как он тово… Тут уж у нас засвербело внутрях, обида такая взяла, что… ох.
Ну и… все.
– Все? – грозно спросил Сыромятников.
– Да вот еще… – замялся староста, – другой грех на душу взяли.
Он вышел в сени, проделал там некие манипуляции под притолокой, вернулся и с тихим стуком положил на стол небольшой предмет. Шергин и поручик склонились над вещью, изумленно повертели ее в пальцах, изучили со всех сторон, только что на зуб не попробовали.
– Золотая, вне сомнений, – сказал Сыромятников.
Небольшая четырехгранная пирамидка из чистого золота сумрачно и тревожно поблескивала в рыжем свете масляной лампы, точно подмигивала, соблазняя на дурное дело.
– Откуда? – Шергин повернулся к старосте.
– У покойного изыскали, – вздохнул тот. – В потайном кармане хранил.
– Совсем народец озверел, – сквозь зубы выдавил поручик. – Офицера убить, вывернуть ему карманы ничего уже не стоит.
– Так документ думали найти.
– Нашли?
– Без документов он.
