Их первый поцелуй так затянулся, что гости начали спешно прощаться, а из Аниных глаз брызнули слёзы, и она почувствовала, как её сердце расплавилось в груди, превратившись в пылающий комочек огня.
– А теперь ты должна мне всё рассказать, – шепнул Ане Костя, когда они сидели, затиснувшись вдвоём в кресло у окна.
Вместо ответа она расстегнула карман юбки и на ладони протянула ему большую английскую булавку. Он непонимающе посмотрел на её руку, переведя взгляд на лицо:
– Что это?
Аня засмеялась:
– Не помнишь? Ты дал мне булавку в Олунце, когда я разорвала юбку, разгружая вагон Агитпропа.
– Да, я был в Олунце… Ещё с мамой, – он задумался, покусывая нижнюю губу.
Аня помогла:
– Ты помнишь негра и девочку, которые поехали с вами на станцию?
Костя обрадовался:
– Да. Негра помню… Точно! И девочку помню. Смутно. Так это была ты? И все эти годы ты хранила мою булавку?
Аня читала на лице мужа такое удивление, смешанное с восхищением, что едва сдержалась от смеха.
Осторожно, словно хрустальный цветок, он взял булавку двумя пальцами, пристально рассмотрел и после недолгой паузы изрёк:
– В таком случае я был просто обязан на тебе жениться.
* * *Володя, или по-петербургски Воля, родился в тридцать седьмом, когда Аня уже работала учителем математики в школе для малограмотных рабочих.
Тремя годами раньше у них с Костей появились две девочки-близняшки, Катя и Лена.
Но дочки не прожили и месяца, умерев в один день от страшной инфекции под названием «золотистый стафилококк».
Первые дни после похорон ошалевшая от горя Аня безумно металась по квартире без сна и отдыха. Мир казался молодой женщине пустым и бессмысленным творением, в котором ей нет места.
Но однажды вечером Константин схватил её за талию, обнял и сказал:
– Я знаю, что нам следует сделать! Нам надо обвенчаться.
– Обвенчаться? Ну, конечно!
Припав на грудь мужа, Аня как-то сразу обмякла, затихла и её неизбывное горе понемногу стало слабеть.
Венчались Саяновы в небольшой церквушке на Красненьком кладбище, выбрав для этого один из выходных дней поздней осени."
"Храмы в городе почти все были закрыты или взорваны, теплилась жизнь лишь в кладбищенских церквях, и то потому, что новые власти до них ещё не успели добраться.
