В Олунце о таком слыхом не слыхивали, а уж в Дроновке и подавно! Там дома никто не запирал. Уйдёшь в лес, прислонишь к двери палочку, чтоб видели, что хозяев дома нет, вот и все запоры. А тут хозяева дверь велят на три замка закрывать, а на ночь ещё и щеколдой закладывают. И голодно здесь по сравнению с деревней. В сёлах у людей свой огородишко, да скотинка в хлеву мычит. Худо-бедно, работящая семья до лета всегда продержится. А тут если не дали карточки – то можешь шить саван.
К слову сказать, Демьян Кумачёв в карточках особо не нуждался.
Кроме зарплаты, он, как знаменитый пролетарский поэт, раз в месяц получал особый правительственный паёк с такими продуктами, о которых Аня только в книжках читала. На столе у Кумачёвых она в первый раз увидела чёрную икру – мелкую, как щучья. Понюхала кружащий голову аромат пирожных со смешным названием «Буше», но особенно ей понравилась тонкая колбаска, названная хозяйкой «сухой колбасой». Сама она ничего не пробовала: не смела, да и не хотела. Только молча подавала блюда на стол, довольствуясь одной кашей и остатками супа, варить который была большая мастерица – спасибо, Нгуги научил.
Баба Катя, та больше затирухи стряпала да картошку в чугуне.
Несмотря на съестное изобилие и ленивый образ жизни, на лице поэта Аня частенько улавливала тревожное выражение. Особенно, когда в газетах появлялись заметки о чистках. После их чтения Демьян Иванович начинал работать с удвоенной энергией, а потом зачитывал Ираиде Марковне новые стихи, пестрящие словами: «коммунизм», «борьба» и «индустриализация».
Что это такое «чистка», Аня поняла довольно скоро. Помог разговор хозяйки по телефону после ночи, в которую хозяин не пришёл домой ночевать.
– Ты представляешь, Сиси, – дрожащим голосом говорила в трубку Ираида Марковна, – недавно проходила чистка в Союзе писателей и оттуда вычистили трёх прозаиков. Двое из них сейчас без работы, а один, Волков, арестован. Я так боюсь, так боюсь… – Всё время разговора величественная хозяйка нервно терзала ворот шёлкового халата, приоткрывавший шею, расцветшую красными пятнами.
Чисток боялись смертельно, до ужаса, до самоубийств. Быть вычищенным с работы или, того хуже, из партии как неблагонадёжный элемент – значило опуститься на самое дно общества. От вычищенных отворачивались друзья, завидя их, соседи переходили на другую сторону улицы, а дети изгоев частенько публиковали в газетах обращения, где чёрным по белому значилось: «Я отказываюсь от своего отца.
