– Сама пойду, – попыталась отстранить руки барона Аня, но они надёжно поддерживали её за спину, не давая упасть на дочиста выскобленные доски пола кабинета, насквозь пропахшего запахом валериановых капель и карболки.
Кушетка стояла между двух больших шкафов, снизу доверху набитых стеклянными бутылочками с привязанными к горлышкам бумажками-сигнатурами.
– Сейчас, сейчас душечка, не надо бояться, – как маленькую, принялся уговаривать Аню Серафим Мефодьевич, ловко взрезая рукав остро отточенным ножом.
– Пусть господин фон Гук выйдет, – сквозь зубы простонала Аня, силясь не завыть от нестерпимой боли, огненным шаром катившейся по всему телу.
Не отрываясь, доктор коротко кинул через плечо: «Прошу покинуть кабинет», неуловимым движением ощупав распухшее место, отчего Аня всё-таки не удержалась и вскрикнула.
– Через месяц будете как новенькая, – пообещал Серафим Мефодьевич, споро упаковав больную руку в прочные деревянные лубки. И серьёзно добавил: – Не иначе, как вас Господь сохранил, Анна Ивановна, на моей памяти из Керсты ещё никто живым не выбирался.
Да, впрочем, вы это знаете лучше всех."
"От неделикатного упоминания об Аниной матушке, доктор смешался, неловко помогая Ане подняться, накинул на спину чистую простыню – на манер шали – и командирским голосом отдал распоряжение её спасителю:
– Господин барон, отведите госпожу Веснину домой. Ей насущно необходимо срочно переодеться в сухое платье и выпить горячего чаю с малиной. Вам рекомендую то же самое. Наружность у вас ничуть не лучше, чем у утопленника.
Как Аня и предполагала, при виде её, в мокрой одежде и с перебинтованной рукой, дома начался форменный переполох: Анисья плакала и металась по гостиной, беспорядочно роняя себе на ноги то пустой стакан, то банку варенья, то подушку-думочку. Мариша спешно несла пуховое одеяло, а прибежавшая на Анисьины стоны кухарка Матрёна молча кинулась заваривать липовый цвет от простуды. Все эти мелькания, всхлипы, оханья и аханья сливались в Анином сознании воедино, уступая место лишь воспоминанию о бледном лице барона фон Гука со свисающими со лба сосульками мокрых волос.
Ей страстно хотелось снова положить свою голову ему на грудь и в надёжных объятиях забыть о мёртвом теле дяди Зяблика и перекошенных губах Алексея Свешникова.
Барон распрощался сразу, как только передал Аню в любящие руки родных. Как ни была Аня измучена и обессилена, услышав его безупречно вежливое: «Честь имею», она с ужасом поняла, что больше Александр Карлович не придёт.
