Бабушка умерла зимой, мамы давно нет. У меня есть только отец и вы. Больше никого.
– Мы можем не возвращаться в Черехино сейчас. Хочешь?
Хочу ли я избежать встречи с чужими людьми? Конечно. Отцу лучше знать, кто нам родственник, а кто нет. Не думаю, что он стал бы что-то скрывать от мамы Гали.
Мое сердце вдруг обрывается, когда я вспоминаю о Егоре. Последние два дня я не звонила и не говорила с ним, так неужели он решился… Нет, не может быть. Он не мог приехать. Да и зачем? Когда я сама…
– Нет, – я качаю головой, холодея душой.
– Давай вернемся домой. Пожалуйста. Я хочу знать, кто это.
– Хорошо.
Стас помогает мне сесть в машину и садится сам. Мы едем молча и только у ворот дома, заглушив мотор, он неожиданно находит мою руку, чтобы сжать пальцы и поймать отозвавшуюся на его прикосновение дрожь.
– Настя…
– Да, – я снова смотрю в серые глаза, и все беспокойство, охватившее меня, тут же отходит на второй план.
– Я понимаю, что, возможно, сейчас не время и тебе не до того, но… Пожалуйста, возьми, они твои.
Цветы. Бело-розовый букет орхидей. Очень нежный и красивый, оказавшийся вдруг на моих коленях. Внимание, так не похожее на Стаса. А может, я просто недостаточно хорошо его знаю.
Он словно читает мои мысли. Те вопросы, что я и сама себе боюсь озвучить.
– Никому, Эльф, – легко касается подбородка пальцами, заставляя посмотреть на него… и роняет руку, сжимая ее в кулак. – Никогда. Только тебе.
Кажется, мы оба смущены и не можем подобрать слова. Что-то витает между нами на самой поверхности, что-то тонкое и ранимое, такое же влекущее, как аромат орхидей.
Живое и трепетное, что притягивает наши взгляды и лица навстречу друг к другу… и вдруг болезненно сжимается, когда где-то близко хлопает автомобильная дверь.
Незнакомый мужчина склоняется над приспущенным стеклом со стороны водителя и тычет в окно незажженную сигарету.
– Эй, парень! Дай прикурить. Хозяин зажигалку забрал, а мне еще торчать здесь неизвестно сколько. Подохну ж без курева.
Ой, девушка! Простите! – спешит извиниться, заметив, как я отпрянула от Стаса. – Я вас прервал, да? Черт, неловко-то как.
Мне тоже неловко под чужим взглядом, а еще досадно. И губы ноют, оттого что не дотянулись, не встретили, не получили.
– Не курю, мужик. Отвали!
Если разочарование умеет говорить, то сейчас оно кричит в два голоса, и мужчина, глядя в лицо Стаса, ставшее жестким, ретируется, поднимая руки.
– Понял, ребята! Виноват, ухожу.
