– Почему ты меня не любишь? Папа, в чем моя вина?
– Нет, дочка, это не так!
Первый раз его голос прозвучал решительно, и на короткий миг мне захотелось ему поверить.
– Я знаю. Я чувствую.
– Нет, Настя, нет!
Но обнять меня так и не решился. Только сказал непонятное и скупое, коснувшись ладонью затылка:
– Ты когда-нибудь поймешь. Но не прощай меня, дочка, я не заслужил.
И снова ушел, оставив меня одну. А я не хотела говорить с ним, первый раз в жизни не хотела. Я стояла у окна и смотрела на темную высокую фигуру меж заснеженных елей, всей душой желая забыть того, кто причинил мне столько боли.
Он ворвался в дом, словно ветер. Быстрый и невидимый, такой же порывистый и по-зимнему колючий, как новогодняя пурга за окном, и стих за моей дверью. Горячие ладони легли на дерево, а мне вдруг показалось, что они опустились на плечи.
Никто не сказал, но я знала, что в ту ночь именно он принес меня в дом. За неделю, что прошла с нашей последней встречи, я столько раз мысленно разговаривала с ним.
Ругала, обижалась, не прощала… и вот теперь он снова находился рядом. Мой сводный брат. Я могла не видеть его, но чувствовала близость каждой клеточкой кожи, что так и звенела от боли.
Он. Стас. Моя первая, разбитая вдребезги любовь.
Когда он вошел в спальню, я стояла в стареньком платье, в котором приехала сюда, и в бабушкином кардигане. Я возвращалась в свой город и в свой настоящий дом, в привычную прошлую жизнь такой же провинциальной девчонкой, неяркой и неприметной, какой однажды уехала.
Мне больше ни для кого не хотелось быть красивой. Отныне я хотела быть собой.
Я не повернулась к нему, пусть сердце и застучало отчаянно, лишь бросила одними губами:
– Уходи, – до поезда оставалось не так много времени… Я очень надеялась все забыть.
– Нет. Настя…
Всего два слова, а как будто в пропасть сорвалась. Ударилась больно, и от этой боли не осталось сил молчать. Обида, что тлела внутри, вспыхнула, обожгла легкие, заставив повернуться к Стасу и выкрикнуть в лицо, пусть больное горло и съело звуки, от силы крика почти лишив голоса.
– Я тебя ненавижу! Ненавижу, слышишь! – и отшатнуться от ужаса, от силы прозвучавшего в комнате признания. От того, что от слова не отказалась. – Как ты мог рассказать?! Они смеялись! Ты смеялся! Мне было так больно! Ненавижу!
В куртке нараспашку, с мокрыми от снега прядями волос и блестящим взглядом он выглядел каким-то безнадежно-потерянным и вместе с тем диким, точно ему нечего было терять.
