Они копились и наконец увидели свет. Я по-прежнему не умею говорить так, как Матвей: отчаянно и бесхитростно сыпать комплиментами. Но губы сами шевелятся, выталкивая наружу торопливую бессвязность:
— У меня никого… Никого… Совсем никого.
Совсем. Два года я никого к себе не подпускала, даже когда принимала решение пробовать. Потому что привыкший к солнцу не согласится на безжизненный свет ламп. Потому что Матвей показал мне так много, отдал столько тепла, что не сравнивать было невозможно. Невыносимо сидеть напротив другого мужчины и знать, что с ним точно не будет так.
Матвей тоже всё у меня забрал. В Питер я приехала выпотрошенной оболочкой.
Моё плечо задевает угол стены, его ладонь сдавливает живот и, спустившись, дёргает пуговицу на джинсах. Рубашка Матвея расстёгнута мной до конца, и теперь я отчаянно сражаюсь за его брюки. Приходится прекратить, когда он тянет вверх мой свитер. Кадры будущего щёлкают перед глазами: его голое тело на мне, губы целуют губы. «Скорее, скорее», — требовательно ноет внутри.
Это говорит не возбуждение, это совсем другое. Жаром полыхают кожа и кровь, его близостью наэлектризована каждая клетка. Описать мою бурю словами — это будет плоско, банально. В ней столько оттенков и цветов, и каждый максимально сочный.
Приходится открыть глаза, потому что Матвей перестаёт меня целовать. Его грудь ходит ходуном, расширенные зрачки зафиксированы на моей шее.
Я не сразу осознаю, что стало объектом его внимания. Понимаю, когда пальцы, задев ключицу, оттягивают цепочку.
Я так свыклась с этой вещью, что стала забывать.
— Ты носила? — глухо и растерянно спрашивает он. Его взгляд быстро перебегает с моего лица на обручальное кольцо, будто Матвей действительно не верит в увиденное.
Я носила не снимая. Это кольцо, вручённое мне с таким отчаянием и безысходностью, стало моим талисманом. Оно заключило в себе часть его света и, когда становилось особенно холодно, согревало меня. Самая ценная вещь в моей жизни, на которую лучший человек в этом мире потратил всё, что имел.
— Выходит, ты тоже не всегда угадываешь, — пытаюсь улыбнуться я, усилием воли удерживая в горле истеричное бульканье.
Грудную клетку больно сдавливает от того, как сильно Матвей меня к себе прижимает, дыхание обрывается от отчаянного поцелуя. Мы зашли на новый круг. Я только что открыла дверь, а Матвей только что вошёл, и у нас есть всего несколько секунд, чтобы залатать пробел в два года.
