Что делать? Поехать домой и вытрясти из него информацию о том, что он сделал с Матвеем?
Стараясь двигаться бесшумно, чтобы не разбудить маму, иду умываться. Вчера было не до этого. Я даже раздеваться не стала — всё надеялась, что Матвей объявится и мне придётся срочно сорваться. Может, не стоило сюда приезжать и лучше было бы заночевать в гостинице. Вчера я плохо соображала, что делаю.
Мама, конечно, разволновалась. Я появилась у неё бледная как мел и не могла толком объяснить, что происходит. Все шесть лет нашего с Романом брака она пребывала в полной уверенности, что мы образцовая семья.
Как и многие, ошибалась.
Когда я выхожу из ванной, то первое, что слышу, — это шум посуды, доносящийся из кухни. Очевидно, сон мамы не крепче моего.
— Доброе утро. — Подхожу к столу и тянусь к графину с водой. — Я тебя разбудила. Извини.
— Я привыкла рано вставать, — успокаивает мама, начиная суетливо перемещаться вдоль кухонного гарнитура. — Я чай заварила. Попьёшь? Сейчас кашу сварю. Или лучше яйца сделать?
Еда — это последнее, о чём я способна сейчас думать.
Чай… Чай можно, да. А потом я поеду. Куда? Скорее всего, снова к дому Матвея.
— Только чай, мам. Спасибо."
"Мама ставит передо мной чашку и молочник и осторожно придвигает вазочку с печеньем. Смотрит с тревогой. Хочет расспросить, но боится. Или не знает, как начать.
— Я буду разводиться, мам, — говорю я, прижимая подрагивающие пальцы к горячему фарфору. Сил и желания врать не осталось. Слишком тяжела расплата.
Лицо мамы искажается изумлением и неподдельным расстройством.
Слово «развод» её пугает. А ещё она не ожидала.
— Я поняла, что вы поругались… Но разве… Неужели так серьёзно?
— У меня есть любовник. Роман вчера узнал.
Я делаю глоток за глотком, почти не ощущая, как горячая вода обваривает нёбо. От признания стало чуточку легче. Самую малость. Эффект освобождения от пут лжи.
— Я думала, у вас всё хорошо…
Я мотаю головой, не в силах сдержать горькую усмешку.
— Нет. Не хорошо.
— Он тебя выгнал?
— Я первой попросила развод.
Романа не устроили озвученные мной причины, и он решил копнуть глубже.
— А… С этим мужчиной… У тебя всё серьёзно?
— Ко мне никто так не относился, — шепчу я, чувствуя, как крупицы стеклянной крошки снова оживают под веками. — После такого сложно продолжать жить так, как жила я.
Образ Матвея становится почти осязаемым, не давая возможности и дальше сидеть и спокойно разглагольствовать о вещах, имеющих куда меньшую ценность, чем он. Я отодвигаю стул.
— Мам, я поеду.
