— Они вели себя невинно и стыдливо, втягивая меня в себя, как глоток свежего воздуха. Хотели узнать, что меня беспокоит. И единственное, чему я научилась, открываясь людям, — это то, что они хотели точно знать, что причиняет мне боль, чтобы потом повернуть лезвие и самим нанести непоправимый, безвозвратный вред.
Все молчат, даже Джерико и доктор Престин, который теперь поднимает глаза и встречается со мной взглядом.
Консультант опускает планшет и снимает очки. Я заставляю себя посмотреть на Джерико, и та часть моего сердца, которая была заморожена, немного оттаивает, когда я наблюдаю, как он вытирает слезы с глаз.
И каким-то образом с моих плеч спадает огромный груз. Слеза, катящаяся по моей щеке, не полна гнева или жгучего презрения ко всему миру.
Это грусть по себе.
Первое горе, которое я позволю себе испытать, — это грехи против меня.
Почему так трудно проявить к себе милосердие? Верила ли часть меня, что я заслуживаю того, что пережила, так же, как и Лиам?
Почему никто мне не помог? Разве я не просила много раз?
Разве мои глаза не кричали достаточно громко, чтобы те, кто наблюдал за мной так бездушно, остановились?
— Колдфокс, что было самым болезненным и как ты пришла к тому, чтобы отбросить это неверие?
Джерико прочищает горло и поворачивает очки на переносицу.
Его зеленые глаза значительно мягче смотрят на меня, полные сочувствия и горя.
У него тяжелая работа. Я уверена, что она отягощает душу.
Мне нужно немного подумать.
Есть так много вещей, которые болят так долго.
Монстр.
Демон. Зло. Невыносимый ребенок. Несчастная сука.
Хотя все они причиняли мне боль и вред по-своему, я думаю, что одна была хуже. Одна сломала меня, в отличие от других. Одна дала мне понять, что, возможно, смерть будет единственным криком, который будет достаточно громким, чтобы его услышали.
Никто меня не слышал. Никто никогда, блять, не слышал меня.
— Когда мне говорили, что я неизбежно буду убивать людей. Говорили, что они видят зловещее зло в моей душе. Что от одного взгляда на меня им становится плохо.
— Я захлебываюсь слезами и тяжело глотаю, не обращая внимания на эмоции, борясь со всеми своими внутренними защитными стенами, чтобы произнести эти слова. — Что мне лучше умереть. Потому что все, что я делала, это вызывала в них желание умереть.
Лэнстон встает со стула и идет ко мне, слезы текут по его щекам, когда он опускается до моего уровня. Слова ускользают от него; его рот открывается и закрывается, но он не может найти нужных слов.
