Казалось, этот стол знал больше, чем любой исторический архив; за ним принимались судьбоносные решения, о которых ведали лишь окружающие его стены. Мебель вокруг гармонировала с обстановкой: изящные кресла с высокими спинками, обитые плотной тканью со старинным узором, стояли аккуратно вдоль стен. Тёмные бархатные шторы глубокого бордового цвета были раздвинуты, пропуская в помещение серый свет — небо над столицей хмурилось ещё с вечера.
Я сидел с одной стороны стола, а напротив меня, ровно и отстранённо, сидела княжна Пожарская — Инна Геннадьевна.
Строгий взгляд, прямой пробор в волосах, тщательная укладка — её безукоризненный облик внушал уважение, пусть и не сопровождаясь при этом и тенью симпатии. Её отец, князь Пожарский, ещё несколько дней назад отправил жену в одну из своих дальних резиденций, а свою дочь — в родовое поместье, подальше от событий, которые разразились в его имении. Иными словами, боевые действия, во время которых мы старательно старались нанести поражение роду Пожарских днём ранее, её напрямую не коснулись, и то, что она сейчас сидела здесь живая и невредимая, не только не вызывало у меня удивления, но и являлось частью нашего плана.
С её отцом договариваться было бы однозначно сложнее.
С момента, как нас усадили друг напротив друга, тишина, казалось, окутала весь зал. Ни я, ни она не торопились её нарушить. Лицо княжны оставалось бесстрастным, но невооружённым взглядом можно было заметить — то ли в её усталом взгляде, то ли в строгой линии губ — явную подавленность, разочарование, и, быть может, даже неуверенность.
Кризис, захлестнувший её семью, накладывал отпечаток, скрыть который до конца она не смогла. Но всё же она держалась, стараясь не выдать себя, и это благородное, почти непроницаемое спокойствие безусловно демонстрировало её внутреннюю силу.
Однако время шло, и заметив, что император к нам отнюдь не торопится, я наконец решился нарушить эту тягостную паузу.
— Если я верно понимаю ситуацию, Его Императорское Величество намеренно задерживается, чтобы мы могли обсудить кое-какие вещи наедине, — спокойно заметил я, оглядев сидевшую напротив женщину.
Слово «наедине», конечно, звучало здесь символически. Комната наверняка была обвешана прослушивающей аппаратурой, но мне скрывать было решительно нечего. Сидеть же дальше в молчании в какой-то момент просто надоело.
— Я ни о чём не желаю с вами говорить, — резко ответила княжна, повернувшись в мою сторону и одарив таким холодом в глазах, что всё было понятно и без слов.
