Авдотья, замолчавшая при появлении Анны — та ведь могла принести любую весть о состоянии Егора, — заглушила ее последние слова невыносимым визгом. Я, с трудом удержавшись, чтобы не зажмуриться и не заткнуть заболевшие уши, едва заметно кивнула Кузьме, и коса золотистой змеей скользнула на пол, а следом, воя как над покойником, упала Авдотья, подобрала под себя то, что несколько секунд назад было ее девичьей гордостью, и низко гудела, ревела в фальшивом своем раскаянии.
— Спасибо, Кузьма, — чуть улыбнулась я.
— Побудь с ней, чтобы она чего не выкинула, а после я ее отцу Петру передам. — И я обернулась к Анне: — Что отец Петр, что там Егор?
— Жить будет, — обстоятельно и коротко сказала она. — Никитке бы моему…
— Лука, коли денег привез, пусть купит ему сластей и рубаху новую, — перебила я. — Пойдем.
Я вышла, морщась от монотонного воя Авдотьи. Я не очень понимала, что мне вступило в голову, почему именно косы, но, вероятно, это был такой же всплеск не принадлежащей мне памяти, как и там, в кругу ведьминых камней.
Наказание Авдотье я, не отдавая себе отчет, назначила куда страшнее, чем порка, вот только я не знала почему.
— Лошадку, — торопясь за мной, не упустила своего Анна. Авдотья как-то резко затихла, я подозревала, что Кузьма отвесил ей затрещину. — Он все лошадку деревянную просил, барышня.
— Пусть будет ему лошадка. Заслужил. — Я зашла в закуток, где лежал Егор, и остолбенела.
Лука стоял посреди закутка на коленях, прижав ладонь к щеке и низко наклонив голову, а рядом с полатями застыл отец Петр, вытянув над Егором руки, и кисти его полыхали настоящим неярким пламенем, а браслеты светились расплавленным золотом.
Я услышала, как Анна бухнулась на колени, и сделала то же самое, не сводя с отца-наместника взгляд. Пламя все разгоралось, браслеты светились ярче, это был завораживающий, парализующий круг света — и неясной радости, толкающей в грудь изнутри. Круг с четкими контурами, все, что было за ним, терялось — и Анна, и Егор, и Лука, и собственные руки я теперь уже не видела, и в какой-то момент, когда глаза мои — я даже моргнуть боялась! — начало резать сухим песком, из низкого, прогнившего потолка вышло белое, ослепившее меня враз сияние, ударило прямо в грудь Егора, растеклось по его телу полупрозрачной спиралью и быстро затухло.
Отец Петр опустил руки — пламя погасло само собой — и повернулся к совершенно потрясенной увиденным мне.
