Воздух здесь пронизан властью и контролем, как будто каждый сантиметр пропитан его непоколебимым авторитетом. Отец сидит в своем кожаном кресле, расслабленно оперевшись на спинку, но его взгляд остается холодным и жестким. Вся его поза говорит о том, что он здесь главный, и я должен это принять.
Я не собираюсь спорить. В сущности, мне все равно.
— Садись, Марат, — наконец произносит он. Его голос звучит спокойно, как у человека, который знает все ответы наперед.
— Мне удобнее так.
Он поджимает губы, но не настаивает.
Несколько секунд в комнате висит напряженная тишина. Я чувствую, как внутри меня медленно разгорается огонь. Ещё слово, и этот огонь прорвется наружу.
— Ты, должно быть, понимаешь, почему я хотел поговорить с тобой, — начинает ровно, словно ведёт лекцию. Нарочно выбивает из равновесия. — Мы семья. А семья всегда должна быть на одной волне. У каждого из нас есть свои обязанности.
Я молчу, скрестив руки на груди. Внутри накапливается гнев, но я держу его под контролем.
— Я долго закрывал глаза на твои выходки. Работу в уголовном розыске, твое постоянное пренебрежение нашими традициями. Но теперь ситуация изменилась. Ты втянулся в дело, которое может принести нам большие неприятности.
Я напрягаюсь, понимая, что он скоро перейдет к сути.
— Я говорю о той девушке, — его голос становится более жестким. Каждое слово обжигает. — Дарья. Это проблема, которую нужно решить. Быстро и без лишнего шума.
Во мне словно что-то взрывается.
Ещё мгновение, и я потеряю остатки терпения. Но нет, удается удержать эмоции в узде. Я слишком долго учился самоконтролю, чтобы сдаться так быстро.
— Нет. Я не собираюсь ничего с ней делать, — спокойно отвечаю я. — Она останется под моей защитой.
Глаза отца опасно сужаются. Он стучит пальцами по столу, создавая ритм, который отзывается гулом в моей голове. Этот звук словно пытается пробить мою броню.
— Ты даже не понял, в какую грязь влез, — говорит он резче.
— Это не только твое дело. Ты потянул за ниточку, и сейчас весь клубок может расползтись по самым высоким кабинетам. Ты думаешь, кто-то позволит тебе довести это до конца?
Внутри меня уже пылает ад, но внешне я всё ещё спокоен и невозмутим.
— Я делаю свою работу, отец, — констатирую я, не отводя взгляда. — Не больше и не меньше.
Он усмехается, но в этой усмешке больше презрения, чем веселья.
— Работу? — меня едва не сносит ледяной волной.
