Но тот, кого он сейчас оставил в одиночестве посреди метели, был ребенком, который больше никогда не сможет найти своего брата.
Тасянь-Цзюнь еще долго смотрел на рыдающего Сюэ Мэна. Наконец, то ли протрезвев, то ли устав от слез, Сюэ Мэн поднялся на ноги. В оцепенении постояв посреди двора, он, схватив кувшин вина, направился вглубь двора туда, где пышно цвели сливы. Абсолютно бесцельно, словно в трансе, этот молодой человек медленно уходил все дальше… исчезая вдали…
Тасянь-Цзюнь посмотрел на заснеженный двор с постоянно петляющей, но не возвращающейся назад, цепочкой следов, теряющейся во мраке снежной ночи вместе с уже неразличимым силуэтом Сюэ Мэна.
Вместе с северным ветром до него вдруг донеслась скорбная песня. Это был тот же сычуаньский напев, что когда-то он слышал от Сюэ Чжэнъюна. Ныне он изливался из горла Сюэ Мэна, и эхо его голоса кружилось над Дворцом Тасюэ и горным хребтом Куньлунь.
— Поминая старых друзей, теперь и сам неприкаянная душа, только выпив, могу почувствовать счастье вновь, — голос, что пел эти строки, был высоким и еще юным, но казалось, что он принадлежит старику, прошедшему через все превратности жизни.
— В детстве под деревом лавра зарыли вино, скрестили бокалы, в морщинах лицо, седина на висках[289.7].
Усилившийся снегопад припорошил сединой черные волосы юноши.
Осипший голос слился с завыванием вьюги и превратился в унылый шелест.
— С рассветом растаял сон, где вместе идем далеко[289.8]… — голос удалялся все дальше и дальше, то и дело пропадая в бескрайней дали.
А может это не Сюэ Мэн ушел так далеко, а просто в какой-то момент он захлебнулся слезами и на последней фразе почти потерял голос, — оставьте старое тело мое скрывать горечь слез туман.
Оставить старое тело…
Ему всего двадцать два года, но только в пьяных грезах он может вновь встретить старых друзей и весело смеяться вместе с ними. Это самые цветущие годы его юности, но только выпив кувшин вина, он может снова почувствовать любовь родителей и увидеть старых друзей.
Сюэ Мэн запрокинул голову, словно это могло сдержать слезы, скопившиеся в уголках глаз, но он уже не был уверен, что сможет сдержаться, ведь снег и ветер уже застлали ему глаза.
Он закрыл глаза и громко и звучно, словно его крик мог разогнать облака, высказал небу и земле свое самое сокровенное желание.
— В мире прожить бы тот век, что отмерили мне Небеса, с милыми сердцу людьми вновь хмельную чашу деля[289.
