Напоминающими штык-ножи черными глазами он уставился на двух людей на кровати. Точнее, он всего лишь мельком взглянул на Чу Ваньнина, после чего с холодным блеском в глазах в упор воззрился на Ши Мэя.
— Убирайся!
Увидев, что он вошел в комнату, Ши Мэй сначала придал лицу безразлично-отстраненное выражение, а затем выпрямился и медленно поднялся.
— Люди, которых я просил тебя убить в Гуюэе, все мертвы?
— Не хватило времени, чтобы получить удовольствие от кровавой резни, — подойдя к ним, Тасянь-Цзюнь прикусил белыми идеально-ровными зубами край окровавленной перчатки и, стянув ее, бросил на стол.
Взглянув на Ши Мэя, с нескрываемой угрозой в голосе он надменно процедил. — Знай свое место. Под рукой этого достопочтенного ты не более, чем одна из жаждущих отмщения скорбящих душ.
Потемнев лицом, униженный Ши Мэй попытался ответить:
— Для начала сам уясни, с кем разговариваешь.
— Все, что этому достопочтенному нужно уяснить, доволен ли он сам или нет, — с холодным сарказмом парировал император.
— Ты ошибся кроватью, слезай.
— С каких это пор ты смеешь мне указывать[254.3]?
— Этот достопочтенный всегда так делал, — с угрозой в голосе произнес Тасянь-Цзюнь.
Похоже, Ши Мэй разозлился не на шутку: гнев в его глазах мерцал словно змеиная чешуя:
— Я твой хозяин!
— И что с того? Гора Цзяо принадлежит этому достопочтенному, как и человек на этой кровати, — на этот раз Тасянь-Цзюнь не только с презрением взглянул на Ши Минцзина, но и растянул губы в насмешливой ухмылке.
— Хозяин, будьте так любезны свалить отсюда.
Пока не желавшие уступать друг другу Тасянь-Цзюнь и Ши Минцзин перебрасывались словами и колкостями так, что искры летели во все стороны, Чу Ваньнин, который все еще не до конца разобрался в ситуации, молча наблюдал за ними со стороны.
Только что Ши Минцзин сказал ему, что Тасянь-Цзюнь уже давно мертв. Тогда кто этот человек? Шашка вэйци? Живая марионетка?
Ведь, несмотря на то, что он нашел способ подавить цветочного паразита в теле «Мо Жаня» в этой жизни, в прошлом существовании эта отрава успела проникнуть слишком глубоко, так что он уже не мог вернуть Тасянь-Цзюня к нормальной жизни.
Тогда было бы логично предположить, что сейчас он должен всей душой любить Ши Мэя, без единого шанса на освобождение от пут этой привязанности. Однако, судя по тому, как строился их разговор, император Ши Минцзина ни во что не ставил, относясь к нему как к вещи.
