В оторванной от мира промерзшей пещере горы Лунсюэ, Мо Жань обнимал своего израненного возлюбленного. Все это время никто из них не проронил ни слова.
А потом Мо Жань вдруг вспомнил ту дождливую ночь на постоялом дворе в городке Учан. Тот мужчина в его объятьях был таким неискушенным, но таким страстным. Сплетаясь с ним телами на сбитых простынях с покрасневшими от стыда кончиками ушей он шепотом спросил у него, хорошо ли ему с ним."
"Тогда в глубине души он поклялся, что никогда в жизни даже в самой малости не навредит Чу Ваньнину.
Он хотел медленно, шаг за шагом, разжигать внутри него огонь страсти, чтобы Чу Ваньнин постепенно привык к любовным утехам, и уже потом дать ему испытать этот трепет единения духа и плоти.
Он очень долго планировал это, у него было так много много мыслей и идей.
Вплоть до того, что он бесчисленное количество раз представлял, как, когда и где произойдет их первое настоящее соединение. Будет ли это на заре или при свете звезд, на оконную решетку будет медленно падать яблоневый цвет или это будет цветущий абрикос?
Единственное, чего он не мог предвидеть, что все случится вот так.
Первый раз, когда их тела, наконец, слились воедино, словно вода с молоком, оказался таким абсурдным, мучительным и безумным.
После всего этого оба они были измотаны до предела. Пока Мо Жань лежал рядом с Чу Ваньнином, в его груди постепенно зародилось какое-то очень странное ощущение. Казалось, то чистое и светлое, что жило в его сердце, яростно задрожало, и в следующий миг разверзлась земля и небо рухнуло, словно вырванное с корнем вековое дерево обрушилось, прихватив с собой огромный кусок осыпающейся почвы.
Оказалось, что это белоснежное нечто в его сердце было опутано чем-то омерзительно грязным и ужасным. Сплетясь в отчаянной и яростно борьбе, черная и белая сущности, живущие внутри него, внезапно вырвались из его тела.
Он не знал, что это такое и у него не было времени об этом подумать, потому что в этот момент Чу Ваньнин сказал:
— Ты сначала выйди.
Мо Жань молчал, не зная, что сказать.
Он молча стерпел острую боль в груди, медленно собрал разбросанную по полу одежду и без слов надел ее на Чу Ваньнина.
Процесс одевания занял много времени, так как он не осмеливался трогать Чу Ваньнина ниже пояса. Синяки и кровоподтеки на его бедрах, несомненно, были ярким свидетельством того, что он только что сделал с ним, а также подтверждением того, насколько больно сейчас Чу Ваньнину.
Мо Жань не осмеливался взглянуть ему в лицо.
