Он выглядел очень встревоженным, лицо его выглядело болезненно бледным, но самым странным было то, что в такой сильный мороз он был одет лишь в тонкое летнее одеяние без подкладки.
Сперва Мо Жань подумал, что Чу Ваньнин снова отдал свой теплый плащ какому-то замерзающему на дороге бродяге, однако очень быстро понял, что это не так, ведь не только одежда, но и венец Чу Ваньнина был подобран в соответствии с правилами летнего облачения. Когда с разрешения Хуайцзуя он прошел в комнату, у него был вид загнанного дикого зверя.
Не сказав и двух слов, Чу Ваньнин тут же передал Хуайцзую заговоренную курильницу для благовоний.
У Хуайцзуя словно язык прилип к небу, но, в конце концов, он все же смог лишь выдавить из себя одну фразу:
— Ты… что случилось?
— Моих магических сил надолго не хватит, поэтому я не смогу все подробно объяснить великому мастеру, — речь Чу Ваньнина была очень быстрой. — Эта курильница очень важна. Я правда не знаю, кому еще могу ее отдать. В этом мире мне слишком многое неизвестно.
Я не знаю, успел ли «он» измениться и не знаю, кто сможет избежать смерти и уберечь этот секрет, поэтому мне оставалось только побеспокоить великого мастера.
— …Что ты такое говоришь? Ты что, болен?
Хуайцзуй не понимал, в чем дело, но у стоящего рядом Мо Жаня перед глазами все потемнело и зашумело в ушах! Он вдруг осознал, что такого странного было в этом «Чу Ваньнине».
Проколотая мочка уха!
У этого Чу Ваньнина было проколото левое ухо, и он носил в нем маленькую багряно-алую сережку, похожую на каплю киновари.
Всего лишь одна почти незаметная деталь, однако Мо Жань застыл, словно громом пораженный, разом лишившись дара речи.
Это совсем не Чу Ваньнин… Точнее, этот Чу Ваньнин не из этого мира!
Он… он пришел из прошлой жизни и из того времени, когда на земле правил Наступающий на бессмертных Император, иначе он не носил бы на себе это клеймо. Мо Жань отлично помнил эту серьгу, ведь она была сделана из его закаленной духом крови.
Именно к ней крепился любовный заговор, позволивший обуздать Чу Ваньнина, сделав его чувствительнее к прикосновениям и более грубым ласкам во время секса.
Ошибки быть не может!"
"Он мог ясно вспомнить, какие пошлые мысли переполняли его разум, когда он создавал эту сережку. Он помнил, как во время их бурного соития, когда в его руках разомлевший Чу Ваньнин совсем потерял бдительность, он принялся неистово лизать и посасывать мочку его левого уха.
