— Я отпустил его. И с тех пор в его душе был запечатлен в образе беспринципного и бездушного эгоиста. Он больше не хотел признавать меня, а у меня хватило совести не претендовать на то, чтобы считаться его учителем.
— В тот год ему исполнилось пятнадцать. С того дня я никогда не оглядывался назад и еще пятнадцать лет безвольно плыл по реке судьбы, мимо зим и весен, лет и осеней, чувств и переживаний, радостей и печалей.
Хуайцзуй подметал ступени лестницы, ведущей во двор. Ярко-зеленая листва пожухла и высохла до желтизны, на голых ветвях не осталось и следа жизни.
Минул еще один год и в конце декабря земля укрылась снегом.
Кутаясь в плотный хлопковый плащ служителя буддийского храма, старый монах стоял под навесом и, прищурившись, смотрел на укрывшее землю снежное покрывало.
Его лицо выглядело все так же молодо, но взгляд был совсем потухшим, как у очень дряхлого старика. Как и большинству старых людей, ему нравилось сидеть в оцепенении и бездумно смотреть в одну точку, невольно погружаясь в легкую дрему.
— Я очень стар. Мне уже двести лет. Воспоминания о годах моей молодости постепенно исчезали из памяти, но с каждым днем я все яснее помнил то время, когда Ваньнин был рядом со мной. Иногда я думал: не эти ли чувства испытывают родители, которые тоскуют по своим детям?.. Только вот разве можно назвать меня родителем? Я всего лишь трусливый палач.
Помолчав, Хуайцзуй продолжил:
— Иньская энергия в моем теле слабела день ото дня и в этой жизни у меня не осталось надежды на искупление.
Я не хотел снова идти куда-то и дни напролет проводил, затворившись в Храме Убэй. Лишь в то время, когда расцветала яблоня, я срывал самые красивые ветви и относил в подземный мир, чтобы, как обычно, передать Чу Сюню.
Я никогда не был великодушным человеком, поэтому всегда мог делать только совсем немного самых простых вещей и не был способен на что-то большее. Столкнувшись со сложной ситуацией, мне сложно было сделать выбор между правильным и неправильным.
Я думал, что вот так и проживу остаток своей жизни, пока однажды… в мой двор не вошел один человек.
Была уже глубокая ночь, когда в дверь нетерпеливо постучали.
Хуайцзуй поднялся и, открыв дверь, застыл в изумлении.
— Это… ты?!
Последовавший за ним Мо Жань практически одновременно с Хуайцзуем увидел лицо того самого человека.
Это был Чу Ваньнин.
