Во дворе храма Хуайцзуй закрыл глаза.
Да, это… кусок обструганного дерева.
Но чистый смех из прошлого все еще звучал у него в ушах.
Да, это человек без души.
— Что расцветает в воде? Ха-ха-ха, Учитель такой глупый, лотос расцветает в воде!
Да, это пустая оболочка, плоть, которую он хотел принести в жертву Чу Сюню. Дерево искупления, на поиски которого он потратил сто лет! Это не настоящий живой человек! У него нет души!
— Учитель, я разделю пирожное пополам. Большая половина для Учителя, меньшая половина мне.
Слезы потекли по лицу Хуайцзуя.
Охваченный ужасом, он содрогнулся и тут же бросился к своему мальчику, который уже вонзил в сердце нож, и чье духовное ядро уже начало трескаться.
Опустившись на колени, он обнял Чу Ваньнина и взревел от боли. Он кричал до тех пор, пока его голос не охрип и силы не иссякли. Так же как и Мо Жань, который, в отличие от него, только и смог, что пройти сквозь иллюзорное тело. Непролитыми кровавыми слезами его надрывный плач встал поперек глотки, словно этот короткий нож проткнул не сердце Чу Ваньнина, а его горло и его душу.
Как он может не иметь души?..
Все это время он просто закрывал глаза, чтобы не видеть, и затыкал уши, чтобы не слышать.
Он всегда знал… В сердце своем он всегда это знал.
В улыбке и серьезности Чу Ваньнина, в терпимости и мягкости Чу Ваньнина, в упрямстве и настойчивости Чу Ваньнина, он всегда ясно видел душу этого человека.
Для собственной выгоды, для своего так называемого искупления, он притворился слепым и глухим, чтобы усыпить свою бдительность и совесть.
Чу Ваньнин никогда не был деревянной куклой и пустой оболочкой.
Он самый настоящий человек из плоти и крови, который может и плакать, и смеяться…
— День за днем, с самого его появления на свет, я наблюдал, как он растет. В детстве он походил на Чу Ланя, а когда подрос, стал похож и на Чу Сюня, но все равно я никогда не смог бы перепутать его ни с одним из них.
Голос Хуайцзуя стал таким же надсадным и хриплым, как звук старого разбитого гонга.
"
"— Он был тем, кто делил со мной половину сладостей, тянул за собой, называя Учителем, и тем, кто, думая, что это останется незамеченным, тайком обмахивал меня веером, чтобы я мог насладиться прохладой. На протяжении четырнадцати лет в храме Убэй он был рядом со мной. Все это время он следовал за мной, смеялся вместе со мной, доверял мне и называл меня самым добрым и милосердным учителем на земле.
В его горле словно разлилась желчь.
