Стоило ему упомянуть об этом, он понял, что все это очень странно, и пробормотал себе под нос:
— Но почему так случилось? Разве Учитель не говорил, что в мире царит покой и процветание? Так почему же…
— Возвращайся.
Чу Ваньнин был поражен, не понимая, почему Хуайцзуй внезапно повел себя подобным образом, однако, в конце концов, он закусил губу и сказал:
— Я хочу дать ему немного рисовой каши…
— Я не смог переубедить его и в итоге все-таки дал свое согласие, — подхваченный вьюгой и рассеянный по ветру полный сожаления ясный и глубокий голос Хуайцзуя достиг ушей Мо Жаня.
— Я выделил горшок[239.1] с рисовой кашей из наших походных запасов и разрешил ему лично накормить и спасти этого так некстати подвернувшегося на нашем пути ребенка. В то время я пребывал в блаженном неведении, не зная, что в тот момент чувствовал Чу Ваньнин, и какой выбор из-за этого он сделает позже.
Оцепеневший Мо Жань не сводил глаз с Чу Ваньнина, который, открыв горшок, приложил горлышко ко рту ребенка.
Страдающий от голода и жажды малыш хотел наклониться, но у него не было сил даже на то, чтобы втянуть в себя жидкую кашу.
Похоже, он был на грани голодной смерти и у него не осталось ни капли сил.
Мо Жань тяжело сглотнул.
Он вдруг почувствовал, как в глубине его разума, сквозь несколько слоев глины, земли и грязи прорастает семя воспоминания.
Он вдруг почувствовал, что все это ему слишком хорошо знакомо…"
"Он смотрел и видел.
Он пришел в себя.
А затем, словно разрубая узел в ключевой точке, рассекая облака и толщу воды, этот водяной дракон прорвался сквозь волны и взмыл ввысь.
Он тут же вскочил на ноги и крепко сжал пальцы в кулаки…
Вспомнил!
— Это ты? — он бросился к проекции Чу Ваньнина в свитке воспоминания. — Ты это он? — его зрачки резко сузились. — Это ты? Оказывается, ты... оказывается, ты…
Не в силах продолжать, он закрыл руками глаза.
Печаль и холодный ужас сдавили его горло.
Как вышло, что он не догадался раньше?..
Оказывается, это был Чу Ваньнин.
…Тот, только похоронивший мать и выползший из братского могильника, замерзающий среди сухой травы нищий попрошайка, которому некуда было идти, — это ведь был он сам!
Сцена из иллюзорного мира наложилась на его воспоминания.
Мо Жань никогда не забывал тот снежный день и того юношу, который снял свой теплый плащ, чтобы накинуть на его плечи.
Этот Чу Ваньнин обеспокоенно спросил его:
— Что такое? Не можешь пить?
Маленький Мо Жань больше не мог говорить: из его горла вырвался лишь слабый всхлип.
