— …
Мо Жань смотрел на самого себя из прошлой жизни, и те слова, что он часто произносил мысленно, но никогда не посмел бы произнести вслух, вырвались наружу:
— Все, что получил, ты сам растоптал… Ты своими руками погасил его.
Лицо Тасянь-Цзюня внезапно приобрело очень опасное выражение. Брови сошлись над переносицей, нос сморщился, внутри темной глади зрачков, казалось, плещется злобный водяной дракон. Он настолько вышел из себя, что даже не заметил, как стал говорить о себе в первом лице:
— Я его погасил? Смешно.
Откуда тебе знать? А не он ли сжег меня?
— Ты даже не знаешь всей правды о том, что произошло, когда раскололись небеса!
— Мне и не надо знать, — мрачно ответил Тасянь-Цзюнь. — Мо Вэйюй, уже слишком поздно, и, думаю, так даже лучше. Пока он жив, этот человек — мой, и я буду крепко сжимать его в своем кулаке. Если он счастлив — хорошо, если недоволен — тоже неплохо, презирает меня — ну и ладно, ненавидит — ну и пусть! Все это не имеет значения, — помолчав, он добавил, — пока я могу видеть его.
У Мо Жаня перехватило горло. Его трясло от гнева и боли, от непомерного чувства вины, стыда и ужаса.
— Один раз ты уже погубил[235.4] его, — сказал он с легкой дрожью в голосе. — А теперь хочешь погубить самого себя и уничтожить его в этом мире… второй раз…
Тасянь-Цзюнь тут же растянул губы в такой широкой улыбке, что стали видны глубокие ямочки на его щеках. Смерив Мо Жаня насмешливым взглядом, он ответил:
— Что значит это твое «уничтожить»? Разве ты не думал так же? Не важно, жив или мертв этот человек, — пока можно сжимать его в ладони, это не имеет значения.
Мо Жань закрыл глаза и, покачав головой, хрипло сказал:
— Ты заблуждаешься. Ты не должен так с ним обращаться… он… он правда относился к тебе лучше всех в этом мире.
— Это просто бред! — в один миг широкая улыбка на лице Тасянь-Цзюня стала натянутой. — Это он относился ко мне лучше всех в этом мире? А как же Ши Мэй? Образцовый наставник Мо, тебе не кажется, что ты смешон? Ведь очевидно, что сейчас ты должен беспокоиться совсем о другом человеке.
Тот, кто всегда был ласков и нежен с тобой, никогда не презирал и не отвергал тебя — это Ши Минцзин. А ты убеждаешь меня, что Чу Ваньнин — лучший человек в мире? Ты сам-то хоть понимаешь, о чем говоришь?
— Человек, который не понимает, о чем говорит, — это ты!
Сейчас их тела были настолько близко, что духовные потоки с шипящим звуком сталкивались и бились друг о друга.
Глаза Мо Жаня покраснели.
