И на этого мудака я тратила свои мысли? Он не стоил ни одной. – Уходи.
Максвелл продолжал стоять и сверлить меня взглядом. Подходить не спешил, а, может, не хотел. Я больше не собиралась лезть в его голову, искать нужные провода и пробовать их соединить. Этот диалог не имел продолжения, и, поскольку ждать рыцарства от Уайта было неимоверно тупо, я предпочла первой покинуть комнату. Но резко выставленная перед моим лицом рука заставила замереть на месте.
– Не появляйтесь больше в клубе и не общайтесь с Аланом.
Он не тот, за кого себя выдаёт, – жёстко проговорил Уайт, а надежда на абсолютно другие слова совершила огромный прыжок веры и разбилась в лепёшку прямо у наших ног.
Я повернула к нему голову, чувствуя на левой щеке вкус чужого дыхания. Мята с примесью табака.
– В филантропа будешь играть со своей девушкой… или женой. Не знаю, кем она тебе приходится. Но в мою жизнь не лезь, – отчеканила я, стараясь в опасной близости контролировать равномерную протяжённость вдохов.
– Я серьёзно, Эм.
– В насквозь пронизывающем взгляде сгустилась тьма, а ползущие по предплечью голубые венки вздулись от напряжения. – Слушай, что я говорю. Алан опасен.
– Может, меня заводит опасность, – дерзнула я, по макушку утопая в дымчатом аромате. Он горчил, туманил голову, и у меня с трудом получалось улавливать суть его самонадеянных команд.
Глаза чемпиона полыхнули недовольством, и я, мысленно вооружившись сборником самых жестоких и обидных фраз, готовилась отбить каждую его атаку. Но Максвелл не спешил нападать.
Он неожиданно мягко положил ладонь в основание моей шеи и плавно проехался пальцем вдоль позвонков, насквозь прошивая нервы колючим разрядом тока.
– Не злись, – тихо попросил Уайт, но играющие под кожей желваки опровергали наличие истинного спокойствия. Он сдерживался? Зачем?
В поиске ответа на свой вопрос я исследовала взглядом его лицо и, достигнув чувственных губ, не спешила двигаться дальше. Они притягивали, и даже обветренных, с паутиной мелких трещин, мне безумно хотелось коснуться их.
Залипнув на узорчатой сетке, я очень опрометчиво забыла про все защитные барьеры, и Максвелл, мгновенно воспользовавшись этой слабостью, беспрепятственно вжал меня в стену. Это самоуверенное действие разбудило раненую гордость. Она заверещала похлеще сломанной сигнализации, и, чтобы уберечь от ошибки поплывшую от чужой близости хозяйку, была готова на всё.
Упёршись ладонями ему в грудь, я состроила самое презрительное выражение лица.
