Ее миниатюрная фигура была налита дурманящей женственностью, зрелой красотой, знающей себе цену и притягивающей к себе взгляды и мечтательные мысли всего личного состава батальона.
Андрей вспомнил Леру, ее крахмально белый халатик — такой же неправдоподобно, ангельски чистый. Он вспомнил ее теплые, свежей клубникой пахнущие губы, ее язык, поначалу робкий, а потом… такой жадный, настырный и терпкий. Аникин закрыл глаза. Он весь был во власти Лериных поцелуев и ласк. Он явственно ощущал прикосновения ее кожи, ее тела — прекрасного и страстного, колыханье ее грудей, словно играющих в салочки, а потом их пойманную дрожь — покорное, сладкое содрогание в бережных тисках его рта.
XVIII
— Аникин… Аникин…
Андрей растерянно открыл глаза. Он, как будто спросонья, непонимающе оглядел старшину и Зину.
— Трошки придремал? — весело спросил Кармелюк и подмигнул санинструктору. Он предпринимал прямо-таки отчаянные попытки обратить на себя внимание не только заботливых Зиночкиных ладошек, но и ее глаз. Из кожи вон лез, стараясь наладить какие-то внеуставные отношения с Зиночкой.
— Ишь, как его убаюкало, Зинаида Аксентьевна… — продолжил Кармелюк, посылая санинструктору недвусмысленно игривые взгляды. — И немудрено: тишь какая наступила-то. Благодать. Заместо колыбельной тишина эта убаюкивает… И погоды стоят знатные. Не так ли, Зиночка?… Давайте-ка прогуляемся, до обоза. Надо бы вызнать насчет отправки раненых…
Зиночка отвечает Кармелюку смелым взглядом и тут же произносит:
— Ой, товарищ старшина, погода-то хорошая, да только боязно мне…
— А чего ж тут бояться?… — без обиняков, напрямую задает вопрос Кармелюк.
В голосе его слышна дрожь нетерпения.
Озорной блеск высверкивает в бездонной заводи серых Зиночкиных глаз.
— Да боюсь, товарищ старшина, как бы от тишины этой по дороге к обозу нас с вами в сон не склонило… А земля-то холодная… Как бы рану вам не застудить…
Возле них раздается смех нескольких свидетелей разговора.
— Чего гогочете, вошебойки?… — поначалу с досадой огрызается старшина.
Но потом тоже начинает смеяться. Старшина, сам известный балагур, понимает цену шутке. К тому же он понимает, что теперь, после смерти комбата, Зиночке все равно деваться некуда. Кто-нибудь ее, как переходящее знамя, все равно под свое крыло примет. И его, старшины Кармелюка, час еще обязательно пробьет…
Зина тоже понимает, что ссориться со старшиной резона нет.
— Ступайте сами, Степан Тимофеич, — неожиданно ласковым голосом произносит она.
