Но случилась неприятность – жизнь меня свела с тобой. Нет зубов – вставная челюсть, глаз косит, а нос кривой. Ну что ж ты страшная такая, ты такая страшная, – подпеваю песню и тут же останавливаюсь, видя Ленино похоронное лицо. – Это не про тебя, – быстро добавляю. – Ты красивая. Кошкой своей клянусь.
– Ну если кошкой, а не моей собакой, то это меняет дело. Я в курсе, что это за песня, – грустно ухмыляется и вновь отпивает шампанское. – Равно как и осведомлена о своей весьма привлекательной внешности с точки зрения классической красоты.
– Зануда. Удивительно, что ты такое можешь слушать.
– Вот. Моя мама сказала мне то же самое, когда услышала эту песню в моем плейлисте. Я после этого на три летних месяца была лишена телевизора и вообще всех средств связи с внешним миром и была отправлена в какой-то… очень страшное заведение для исправления.
– Из-за одной песни?!
– Не совсем. Там еще были несколько, ну скажем, не для благородных леди, – снова вливает в себя «шампунь». – Про шалаву…лаву…лаву…лаву.
Очень грустная песня, – тяжело вздыхает. – Жалко почему-то было эту…шалаву*. И слушать ее часто хотелось. Сама не знаю почему, – твою мать, и смех, и грех. – Но думаю наказание было столь суровым все же из-за другого трека.
– Ну-ка удиви меня, Елена Петровна.
– Может, ты не знаешь такую песню.
– В песне за которую тебя наказали, сто пудов есть мат. А все матерные песни – мои любимые. Жги.
– Класс, детка, класс[2], – быстро проговаривает Лена, упустив взгляд на стол. Вот умора.
– Дай почувствовать экстаз.
А что там за мат был, из памяти вылетело? Точно. Блядь! И не единожды, – удивительные метаморфозы на лице Лены. Ее как будто свеклой обмазали.
– Не кричи, – прикладывает ладони к щекам.
– И не матерись. Это ж надо такие песни слушать, Елена Петровна. Ай-ай-ай.
– Да, примерно так мама и сказала. Сама не понимаю, почему они мне нравились, – пожимает плечами. – Странно как-то.
М-да, в этот момент мне становится отчетливо жалко сидящую передо мной дотошную зануду. Это не женщина пожар, это девчонка с потушенным фитильком.
Шутки шутками, но отдавать куда-то там дочь за прослушивание «неугодных» песен – полный финиш.
– Лен? – молча поднимает на меня взгляд. Хочу спросить ее о чем-нибудь очень личном, для ее воспитания, возможно, пошлом, но понимаю, что не напоил ее до такой степени. – Пошли все же потанцуем.
На удивление Лена соглашается и встает из-за стола, а дальше полный треш. Как будто передо мной бабка с болезнью Паркинсона.
