Даже собственная жизнь не казалась такой ценностью по сравнению с жизнью маленького человечка, прижавшегося носом к груди и сопящего тихонько...
– Будешь реветь, я его уведу! – пригрозил Женька. – Ничего не случилось, он жив-здоров, наелся, наигрался. Сейчас купать его пойду и спать укладывать.
– Ты не понимаешь... – выдохнула Марина, здоровой рукой поглаживая темные волосенки мальчика. – Я не прощу себе, если вдруг...
– Так, все! – резко оборвал ее Хохол. – Что ты раскисла? Теперь Генка будет его личным охранником – с одной-то кистью больше все равно никуда не годен, а с пацаном в самый раз.
– Как он, кстати? – вспомнила Марина, вытирая глаза.
– Нормально. Его Валерка в больницу увез, сказал, что надо понаблюдать, все-таки много крови потерял, да и чисто по– человечески... без руки остался... Но он мужик крепкий, справится. Все, вы нализались? Егору спать пора. – Женька забрал у нее ребенка и, выходя из комнаты, сообщил: – Я вернусь, ты не засыпай. Поговорить надо.
* * *Плечо болело, Марина старалась не шевелиться, чтобы не тревожить рану, но лежать неподвижно было сложно, а потому боль только усиливалась.
Коваль прикусила губу, чтобы не взвыть, но сил терпеть уже не было, и тогда она встала и побрела вниз, опираясь на стену здоровой рукой. От перемены положения сразу закружилась голова, но Марина смогла спуститься на первый этаж и добраться до кухни, где в шкафу хранилась аптечка. Там, в кухне, и застал ее Хохол, уложивший Егора и не обнаруживший Коваль на привычном месте в спальне.
Обхватив ее за талию, он рявкнул в самое ухо, едва не оглушив:
– Ты что вытворяешь? Спятила, да?! Валерка сказал лежать!
– Я таблетку... – пробормотала Марина, кривясь от боли.
Хохол усадил ее на стул, сам нашел в аптечке обезболивающее, подал стакан воды:
– Пей, чудовище! Противная баба ты, Маринка, почему вечно все усложняешь, а? Крикнула бы, я бы принес все.
– Я ненавижу быть беспомощной! – процедила она. – В конце концов, со мной ничего серьезного, нечего панику поднимать.
Женька сел рядом, взял ее здоровую руку в свои, прижался к ней лицом. Потом поднял на Марину глаза:
– Котенок... я прошу тебя – побереги себя хоть чуть-чуть, ведь не шутки!
Коваль отняла руку, провела ею по щеке, по бритой голове Хохла, притянула его к себе и поцеловала:
– Женечка... прости меня, я больше не буду тебя волновать.
– Твои бы слова да Богу в уши! – вздохнул тот, жмурясь от ее прикосновений, как довольный кот. – Идем спать, поздно уже...
