– О чем? Да о том, что ты, тупой скунс, загнал на мой объект толпу нелегалов, за которых я, кстати, заплатила одуренный штраф ментам и миграционной службе! И о том, что рабочие получают деньги не за выполненную работу, а за простой! – Заметив, что у Ивана начали закатываться глаза, она чуть ослабила хватку. – Ну, дыши давай, а то подохнешь раньше времени! – Выждав пару минут, Марина продолжила: – Так что? Будешь что-нибудь мычать в оправдание? Или мне позвать сюда своих парней? Они не будут так деликатны, как я.
Иван затряс головой, обещая не молчать, и Коваль выпустила галстук. Мужчина мешком рухнул в кресло, хватая ртом воздух и пытаясь восстановить дыхание. Марина взяла новую сигарету, закурила и уставилась в бурое лицо:
– Ну?
– Я... я не виноват, честное слово... – все еще задыхаясь, выдавил он. – Меня... мне... угрожали, обещали... семью...
– Что? – нетерпеливо подстегнула Марина, постукивая по столешнице ногтями.
– Ко мне приезжал мужик какой-то... противный такой, и глаза у него.
.. как прокисшие...
«Кадет», – облегченно подумала Коваль, поняв, что сейчас все ее проблемы решатся: конкурент мертв, а в одиночку Иван вряд ли станет продолжать испытывать ее терпение.
– Расслабься, Ваня, – насмешливо глядя на него, проговорила она. – Теперь ни тебе, ни твоей семье ничего не угрожает. И больше не смей идти против меня, уяснил? То, что ты испытал сегодня, всего лишь маленькое предупреждение. И лучше тебе не знать, что бывает, когда я сержусь.
Коваль встала, небрежно похлопала собеседника по щеке и пошла в приемную, бросив там секретарше:
– Водички шефу принеси, что-то душно у него в кабинете.
Данила открыл ей дверь и вышел следом и только в машине осмелился спросить:
– Все в порядке, Марина Викторовна?
– Да, Даня, все хорошо. Домой.
* * *Завернув по дороге в «Стеклянный шар» и обеспечив себе удовольствие на весь вечер, Коваль расслабилась на заднем сиденье джипа и представила, как они с Хохлом проведут время перед камином, уложив спать Егорку.
Но сперва – в душ, в душ, и долго стоять под водой, смывая с себя весь этот день, всю грязь, в которую пришлось окунуться. С возрастом все невыносимее становилось это противное, липкое ощущение, возникавшее всякий раз, когда приходилось делать что-то самой. «Я старею, – равнодушно думала она, затягиваясь сигаретным дымом. – Раньше меня это не угнетало, я просто не замечала того, что делаю, и того, как делаю. А теперь...
