– Все, я сказал! – Но по голосу Марина поняла, что ему и самому не по себе, это было не в его правилах – бить женщину, да еще по лицу, – ну, если только это была не Коваль, разумеется...
Хохол вышел из комнаты, так и не растопив камин, да и зачем было его топить, все равно собирались уезжать.
Он молчал всю дорогу до аэропорта и вот сейчас, когда уже нужно было выходить из машины, повернулся и произнес, глядя на Машу:
– Мышка, не злись. Я косяк упорол...
– Все нормально, Жень, – перебила она, улыбаясь сквозь снова набежавшие на глаза слезы.
– Это я упорола косяк – мне не нужно было гулять одной, не нужно было уходить так далеко от коттеджа... Я не подумала.
– Мир? – Он протянул ей согнутый мизинец – совсем как ребенку, точно так же он мирился и с Егоркой, и с гостившей иногда у них Машиной Аленкой.
– Мир! – засмеялась Маша, зацепляя его мизинец своим.
– Ага – и еще одно. – Хохол высунулся между сидений почти наполовину и прошептал громко: – Имидж поменяй, Мышка, а не то...
Она улыбнулась и отрицательно качнула головой:
– Не проси, Женя, этого уже не будет.
...Когда Мышка прошла в терминал, Коваль вздохнула с облегчением и взяла Хохла под руку:
– Ну, вот и все... Знаешь, Женька, у меня странное чувство. Мне кажется, что сейчас я видела Мышку в последний раз.
Хохла передернуло: Маринину манеру предчувствовать неприятности он знал и всегда этого боялся. Но сейчас он постарался отогнать от себя дурные мысли, обнял Марину и повел к выходу из здания аэропорта.
Через три часа они уже были в Горелом, в теплом и гостеприимном доме бабы Насти.
* * *Ровно месяц Марина вместе с сыном, Хохлом и домработницей провела в деревне, отдыхая и залечивая раненое плечо. Спала до обеда, гуляла с Егоркой во дворе, читала ему книжки. По вечерам вдвоем с Женькой они сидели на лавке, курили, обнявшись, и смотрели на темное звездное небо. Глядя на изредка пролетающие над деревней самолеты, Марина думала о том, что люди спешат куда-то, торопятся, у них свои заботы и проблемы, свои радости и печали, и мало кто из них согласился бы сейчас поменять свою жизнь на ее, если бы открыть им всю правду об изнанке этой самой жизни.
Никакие деньги, возможности и блага не идут в сравнение с постоянной тревогой за жизнь близких, за их благополучие и покой. Как ни крути, а в душе она часто завидовала им – свободным и не обремененным страхами. Та же Мышка с ее болезнью и домашними заботами могла не беспокоиться о главном – о том, что ее ребенок постоянно находится под угрозой.
